Театр теней
Шрифт:
Марта улыбнулась и прикрыла глаза: она устала щуриться от лучей отражавшегося в озере солнца.
— Он часто произносит бранные слова, — задумчиво заметил Терри.
— Кто?
— Джастин.
— Ладно тебе глупости-то говорить.
— Нет, правда. Тебе не кажется, что он слишком часто ругается для трехлетнего?
— Ты не ругайся при нем, и он не станет, — сказала Марта.
— А я и не ругаюсь.
— А только что?
— Когда?
— Секунд десять тому назад. Ты помянул нечистого.
— Это не считается. Я-то говорю о совсем уж грубых словечках.
— Для него это просто слова. Смешные
Терри промолчал, наблюдая, как сынок роет в песке канавки хвостом динозавра, а потом спросил:
— Ты никогда не задумывалась, не могли ли какие-то воспоминания того парня — донора в смысле — передаться Джастину на генетическом уровне?
— Это как у Юнга, что ли?
— Это еще кто?
— Карл Юнг. Коллективное бессознательное.
Терри изобразил на лице презрительную усмешку — он всегда так реагировал, когда образованность жены, все эти учебники, которые она помнила чуть ли не дословно, косвенно угрожали его авторитету.
— Сегодня утром я увидел в руках у Джастина нож…
— Нож?
— Пластмассовый. Он прилагался к рогаликам.
— А-а.
— Так вот, он делал вид, что режет, прямо по скатерти, и делал это вполне осознанно.
— Может, он просто видел, как ты режешь рогалики, и подражал?
— Нет, он держал нож как скальпель. Как будто делал длинные, ровные надрезы. Как хирург.
— Я тебя умоляю!
— Я знаю. Глупо, конечно. Я просто так говорю. Представляешь, вдруг окажется, что тот, другой, был врачом. Вот здорово будет, правда?
— Ну, если врачом, тогда понятно, откуда ругательства — с площадки для гольфа. — Марта улыбнулась.
Шутка и правда была смешная, но Терри не засмеялся. Марта никогда не воспринимала его всерьез и тут же отбрасывала любую, даже самую стоящую мысль, если она исходила от него. Когда-то он восхищался ее умом, не сознавая, что со временем ум может трансформироваться в высокомерие. Работал в их семье именно он, он же платил за оба дома, и обе машины, и дорогостоящие поездки на отдых из солидных доходов на фьючерсном рынке, но студентом в свое время был посредственным. А Марта, всегда считавшая, что на умниках свет клином сошелся, никогда не выказывала ему должного уважения. Теперь, когда у них был ребенок, любознательный и очень умненький, она вела себя так, будто Джастин унаследовал это от нее, хотя на самом деле никак не могла передать ему эти свои супер-пупер умные гены. Хотя бы поэтому Терри хотелось выяснить, кем был донор ДНК их мальчика, чтобы таким образом лишний раз напомнить ей, что мозги Джастина — не ее заслуга.
— Так что ты об этом думаешь?
— О чем?
— О том, чтобы нанять кого-нибудь, кто покопался бы в прошлом Джастина.
— Терри, ему три года. У него нет прошлого.
— Хорошо. Прошлого того, другого.
— Они совершенно разные люди. Он разовьется как личность под нашим влиянием и не будет иметь никакого отношения к какому-то там незнакомцу.
— Но ведь доктор Мур говорил, они как близнецы. Разве нет?
— И что?
— Ты разве не слышала, что между близнецами бывает эта, как ее, экстрасенсорная связь? А что если в памяти Джастина сохранилась жизнь его близнеца? Передалась по экстрасенсорной связи, а?
— И ты придумал все это только потому, что Джастин сказал вчера вечером слово на букву «ж»?
— Не только поэтому.
Марта
— Тогда вперед, — сказала она. — Мне все равно. У тебя же есть кредитная карточка. Мне будет спокойнее знать, что ты тратишь деньги на это, а не на любовниц или еще что-нибудь такое.
— Что, изменять тебе? Никогда!
Они наклонились друг к другу над головой Джастина и стали целоваться.
— Жо-па! Жо-па! Жо-па! — радостно скандировал Джастин.
Они улыбнулись, не разнимая губ, и начали поцелуй заново.
17
На журнальном столике стояли вазочки с конфетами; под стеклом красовались вязаные салфеточки. По стенам тянулись нескончаемые книжные полки, но никаких книг на них не было. Вместо этого с полочек смотрели керамические звери, фарфоровые фигурки, там стояли деревянные рамки, безделушки из акрила, стеклянные вазочки, ароматизированные свечи и еще куча всякой всячины. Комната выходила на восток и была очень светлой; Барвик выбрала, куда присесть, — зеленый стул с высокими подлокотниками и заклепками на спинке, обитый какой-то непонятной материей, — и села спиной к окну. Миссис Лундквист села так, что солнечный свет падал прямо на нее, и Барвик подумала: почему у этой пожилой женщины такая белая, прямо сливочная кожа?
— Вы остановились на том, что пишете устную историю, — проговорила хозяйка.
— Да, да. По поручению университета.
— Сиракьюсского? — спросила она.
— Нет, — ответила Барвик. Она медлила, боясь, что выдаст себя, если назовет университет, но потом подумала: «Какого черта?» — и сказала:
— Чикагского.
— Гм-м, понятно.
— Мы ездим по стране, выбираем людей, совершенно произвольно, и просим их рассказать нам историю своей жизни. Потом эти кассеты расшифруют, напечатают и сохранят, понимаете? Для будущих поколений.
— Интересная у вас работа.
— О, да. Безусловно. Встречаешь таких чудесных людей! Как вы, например. — По лицу Барвик скользнула улыбка, мимолетная, очаровательная. — Понимаете, мы привыкли изучать историю по жизням великих. Президентов, мировых лидеров, генералов и так далее. А между тем по-настоящему интересные вещи, настоящие находки, таятся в каждодневной жизни обычных людей. Вот вы знаете, что у нас нет ни одного достоверного свидетельства от первого лица о жизни обыкновенного человека в Древнем Риме?
— Нет, конечно.
Барвик и сама об этом не знала. Она придумывала все это прямо на ходу.
— Мы с вами знаем, как проходили сражения и что обсуждали в Сенате. Плюс у нас есть мифы. И пьесы («Стоп, а были ли у римлян пьесы? У греков точно были. Эх, надо было греков в пример приводить»). А вот о повседневной жизни не известно ничего.
— Так чем же я могу быть вам полезна?
— Если вас это не затруднит, я хотела бы просто по-дружески побеседовать. Задать несколько вопросов. Словом, поговорить. После этого я удалюсь, и мы никогда больше не встретимся. Зато непременно увидите чек от университета на пятьдесят долларов. («А удастся ли достать чек от университета Чикаго?») Или от спонсирующей организации. («Так-то лучше. Теперь чек может быть от кого угодно».)