Тайный фронт
Шрифт:
Я откинулся на спинку стула и наблюдал за Верлупом. Он беспрестанно моргал и делал странные глотательные движения. Я продолжал смотреть на него, перебирая спички. Он, как загипнотизированный, впился взглядом в мою руку и через две-три минуты, как говорится, «раскололся».
Верлуп рассказал все. Он действительно присоединился к движению Сопротивления, и в основном потому, что жена непрерывно язвила по его адресу. В конце концов Верлуп вступил в группу, но душа его не лежала к подобной работе, и вскоре он совсем пал духом. Он рассказал обо всем нацистам, выторговав себе жизнь за информацию о деятельности
Когда человек «раскалывается» по-настоящему, он, как правило, рассказывает значительно больше того, что ожидаешь услышать. Стремясь продемонстрировать свою искренность и облегчить тяжесть вины, Верлуп выдал сведения, явившиеся ключом к раскрытию другого предателя. Но это уже другая история. Сам Верлуп предстал перед судом в Голландии как предатель и шпион. Каким-то чудом он избежал смертной казни и был осужден на пожизненное тюремное заключение.
Верлуп был разоблачен по двум причинам: во-первых, он имел при себе спички, хотя и не курил; во-вторых, хозяева Верлупа неосмотрительно продолжали пользоваться методом связи, который давно был раскрыт нами.
Отсутствующий друг
В конце 1944 года после неудачи англичан с внезапной высадкой десанта у Арнема военные действия снова приняли позиционный характер, и с наступлением зимы продвижение союзных войск замедлилось. Линия фронта почти замерзла в буквальном и переносном смысле. Пока наступавшие колонны союзников продвигались вперед в других странах, народ Голландии должен был ждать своей очереди освобождения. Когда фронт стал более или менее стабильным, голландским патриотам, находившимся в немецком тылу, пришлось самим проявлять инициативу, если они не хотели сидеть сложа руки. В тот период до шестидесяти человек ежедневно пробирались через позиции немецких частей и сдавались первому попавшемуся английскому или канадскому патрулю. Независимо от места пересечения линии фронта все перебежчики проходили проверку.
По прибытии каждый перебежчик после обыска подвергался тщательному допросу. Многие перебежчики были в высшей степени возмущены таким обращением, И действительно, это было обидно патриотам, рисковавшим головой ради оказания помощи союзникам. Мне приходилось объяснять им, что работа разведки подобна решению задачи со многими неизвестными. Каждый перебежчик мог обладать крупинками информации о немецких воинских частях и их оборонительных позициях. Перебежчику и в голову не приходило, что подобные сведения представляют ценность и что их следует сообщить кому следует. Тем же из нас, кто из обрывков пытался создать общую картину, часто не хватало небольшого факта, известного незадачливому перебежчику.
Я сознавал, что немецкая разведка все еще функционировала, но подчеркивать это в беседах с перебежчиками мне представлялось не очень уместным. И все же среди множества беженцев, являвшихся подлинными патриотами, могли быть немецкие шпионы. Абвер в начале войны часто прибегал к такому методу засылки шпионов в Англию, а ведь тогда сделать это
В тот день, когда началась история, о которой я хочу рассказать, прибыло более трех десятков перебежчиков. Моему помощнику и мне пришлось потратить немало времени, чтобы выполнить намеченную нами программу. Полдень наступил раньше, чем мы успели просмотреть личные вещи перебежчиков. Это были самые обычные мелочи, которые человек, как правило, носит с собой, — помятая фотография жены или ребенка, ручка, карандаш, перочинный нож, часы. У некоторых беженцев при себе не было ни гроша, но у большинства среди скромных пожитков мы обнаруживали мелкие суммы.
Две кучки вещей выделялись на общем фоне. В одной был бумажник с двадцатью хрустящими кредитками по двадцать пять гульденов каждая. На противоположном конце стола красовалась другая коллекция вещей, и среди них тоже бумажник, который на этот раз содержал пятнадцать новеньких двадцатипятигульденовых ассигнаций. Это обращало на себя внимание. Обладая хорошей памятью на детали, я запомнил серийные номера банкнот первой пачки и был крайне удивлен, увидев, что номера второй являлись продолжением.
Этим открытием я поделился со своим помощником и сказал, что хочу допросить обоих владельцев. Чтобы не возбудить подозрений, я решил допрашивать одного из них четвертым по списку, а другого много позже. Первые три перебежчика, которых я допросил, оказались кристально честными людьми. Они прибыли из одного района, были хорошо знакомы друг другу, а рассказы их подтверждали и дополняли один другой. Я пожал им руки, пожелал успеха в борьбе против нацистов и организовал доставку их в штаб бригады принцессы Ирены, как называлась воинская часть «Свободной Голландии», сражавшаяся в составе войск 21-й группы армий.
Наступил черед владельца двадцати свеженьких, хрустящих бумажек. Это был крепкий, свирепого вида мужчина немногим старше тридцати лет. Одежда и общий вид выдавали в нем крестьянина или чернорабочего. Его поломанные ногти и заскорузлые ладони свидетельствовали о том, что орудовать лопатой ему было легче, чем считать деньги.
— Ваше имя? — спросил я, хотя знал его по наклейке на мешке.
— Бакуис-Флинт, сэр.
Для рядового сельскохозяйственного рабочего Голландии было необычно иметь двойную фамилию, но я решил пока оставить этот факт без внимания.
— Откуда прибыли?
— Из Ээмнеса, сэр. Это небольшой город в провинции Утрехт.
— Кем работаете?
— Сельскохозяйственным рабочим, сэр.
— Сколько вам лет? — Тридцать шесть.
Я продолжал задавать ему обычные вопросы о вероисповедании, месте учебы, принадлежности к той или иной политической партии. Попросил назвать девичью фамилию матери, место ее рождения, рассказать о братьях, сестрах и так далее. Иногда удавалось поймать человека, спросив, например, имя сестры отца. Если он имел быструю реакцию, то, не раздумывая, изобретал имя. Если же допрашивающий ставил этот же вопрос спустя пару дней, то испытуемый, ответив уже на сотню или более вопросов, забывал имя, названное им в первом случае. Шпионы часто попадаются на простых, избитых вопросах.