Тайна
Шрифт:
Максим положил руку ему на плечо, и спросил о том, что было для него самым важным в этом рассказе:
– А кто была эта женщина, ты знаешь ее?
– Нет, по голосу я ее не узнал… – Сергей задумался, - а с Иван Ивановичем я больше не говорил об этом, не мое это дело, вы понимаете?
Градов кивнул, да, Володя, тебе есть от чего прятаться. Соврал ведь, что едет в ресторан. Нужно ехать к нему домой.
– Это, конечно, не мое дело, - продолжал Сережа, - но если вам это может помочь… Я потом видел одну женщину, она через черный ход выходила. Я как раз из кухни в зал шел, относил заказ. Это было минут через десять после того разговора у хозяина в кабинете, и…
Максим сжал
– … мне кажется, это была та женщина, с которой вы недавно ужинали у нас. На ней был плащ такой же, как на той женщине…
4
Максим барабанил так, что стали выглядывать соседи.
Наконец Владимир открыл. Злой, в халате.
– Ты что с ума сошел?
– А ты что со мной в прятки играешь? – Градов оттолкнул приятеля. Не разуваясь, прошел в комнату.
– Уходи, Макс, я не один.
– Не один, а с кем же?
– У меня Алена.
– Алена?! Сомневаюсь, думаю, и кроме Алены у тебя есть обожательницы. Может, пустишь меня поздороваться?
– Макс, это неприлично. В конце концов… – Володька встал у двери в спальню.
– Ты мне говоришь о приличиях?! – Максим усмехнулся.
– Пусти меня!..
– Подожди, Макс, успокойся.
– Хорошо, я подожду, - Градов усаживается в кресло, нога на ногу, закуривает сигарету, - пусть оденется.
– Вот уж не ожидал от тебя, - Володька становится напротив Макса, - не думал, что ты истерить будешь, считал, что тебе уже давно глубоко наплевать…
– На вас-то мне может быть и наплевать, - Градов щурит глаза, пускает кольца дыма в потолок,- но игры ваши дурацкие я терпеть не буду. И если я выясню, что это вы причастны к убийству Коха и Виктора Борисовича, что это вы на меня покушение устраивали таким идиотским способом, что это вы бедного Колю запугиваете, я клянусь тебе, - Максим встал, вплотную подошел к Владимиру, - я все сделаю, чтобы посадить тебя. Когда вы только успели спеться, голубки? Тебе ведь как всегда, назло мне, именно она понадобилась. Тебе покоя не дает, что я лучше тебя, что у меня все лучше. Зачем она тебе понадобилась? Ты ведь не любишь ее, ты просто ее используешь!
Владимир отшатнулся, побледнел, улыбнулся криво.
– Макс, ты что, с ума сошел? Не понимаю, что ты мелешь? О чем ты?
– Ах, не понимаешь? Шут гороховый! Может быть, она нам все объяснит, - Макс отталкивает Володьку, распахивает дверь в спальню.
– Выходи, Полина, я знаю, что ты здесь. Полина!
Это была не Полина.
Глава одиннадцатая
В комнате становилось все темнее и, когда свет проезжавших машин создавал на стенах причудливые тени, Николай подходил к окну и застывал, отражаясь в стекле, и словно пытался разглядеть что-то между плотно сплетенными ветвями старого клена. Гулким железным скрежетом отзывался старый лифт в подъезде, нарушая тишину, и Николай вздрагивал, всматриваясь в черноту окна. Как часто долгими одинокими ночами вспоминал он другую ночь, навсегда лишившую его счастья, как часто плакал беззвучно, звал из бесконечной черной пустоты ту, кого он так любил и кого оставил в той далекой страшной темноте.
Уже совсем стемнело, когда они пришли в лагерь. Он ввалился в палатку, с трудом разделся, снял сапоги, и лег, обняв ее, уткнувшись лицом в теплое плечо, в мягкие волосы, пахнувшие травой и летом. Она проснулась, спросила шепотом: «Что ты, Коленька?» Он заплакал. Она все спрашивала: «Что с тобой, Коля, что с тобой?» И от прикосновения ее рук, от звука родного голоса, рыдания еще сильней перехватывали горло. «Коля, Коля, - шептала она, - что случилось?»
Он проснулся словно от толчка. Солнце светило в откинутый полог палатки. Нины не было. Пташка ранняя, побежала на ручей умываться, подумал он. Все, что произошло вчера, казалось тяжелым сном. Может, и не было ничего, с надеждой подумал он. Нет, было,- болью стукнуло в висок. Он вышел из палатки. Только-только рассвело, и в лагере стояла тишина – все еще спали. Пели птицы, солнце просвечивало сквозь листву. Он взял полотенце и пошел вслед за Ниной на ручей. Ручей был в самой чаще, тропинка, которая вела к нему, сначала недолго петляла в узком темном коридоре между деревьев и кустарника, затем полого спускалась к каменистому берегу ручья.
Он думал, что сразу увидит ее на том месте, где они обычно умывались. В этом месте ручей образовывал небольшое озерцо, окруженное большими валунами, и Нина обычно сидела на одном из них, расчесывая свои длинные русые волосы. Но сейчас ее не было. Он позвал: «Нина, Нина!» Она не отзывалась.
Наверное, снова цветы нашла, или малину, сладкоежка, подумал он, оглядываясь. Он ждал, что сейчас увидит ее милое улыбающееся лицо. Нина! Ниночка! Но она не отзывалась, было очень тихо, казалось даже птицы приумолкли.
Он прошел вдоль ручья вверх. Здесь уже начинались густые заросли кустарника. Деревья стояли плотной стеной. Он вдруг почувствовал беспокойство. Вернулся к озерцу.
Ее полотенце и пакетик с мылом, зубной пастой и щеткой лежали на земле, у самой воды. Он снова огляделся, поднял полотенце и пакет, хотел положить на валун, и тут же одернул руку. Алое пятно крови, сквозь которое просвечивал бархатно-зеленый мох, было подсвечено неярким утренним солнцем. Его сердце бешено заколотилось. В глазах потемнело. На подгибающихся ногах он шагнул вперед – вот еще кровь, вот еще, и вот, и вот!.. Словно загипнотизированный, не отрывая глаз от алых, горящих на солнце пятен он шел и шел. И вдруг ему послышалось глухое булькающее рычание где-то сбоку, в кустах, он прислушался, холод пробежал по его спине. Ему показалось, что он явственно услышал треск ломающихся сучьев.
И снова стало тихо.
Кося глазом в сторону кустов, он поднял с земли камень, зажал его в руке, и сделал еще несколько шагов вглубь леса, солнце не попадало сюда и его обдало серой неживой прохладой. Взгляд его скользнул вдоль влажной земли, усыпанной черными сосновыми иглами, прелыми прошлогодними листьями, трава здесь уже начала желтеть от недостатка тепла и света. Красных пятен больше не было. Он сделал еще несколько шагов и вскрикнул, испуганные птицы заметались, закричали, эхом вторя ему. На одной из веток, словно рука, растопырившая пальцы, выставленной вперед, он увидел пестрый яркий лоскут, чуть развивающийся, с рваными краями – это был обрывок Ниночкиного платья.