Тайна жизни
Шрифт:
— Да, ведь, это гений!
— Опять промахнулся, — проговорил он с комическим смирением.
Она резко повернулась и заняла свое место, и он сразу почувствовал по ее страстному ответу, что уязвил ее так, как если б нанес личное оскорбление. Но беспечность южанина сейчас же взяла верх, и он, несколько раз взглядом поискав молодую девушку, отдался течению общего разговора, который постоянно оживлял своим пылким весельем. За дессертом Мутэ вдруг заметил, что Алинь исчезла и, наскоро выпив свою чашку кофе, он закурил и поднялся на палубу.
Под чистым жарко-голубым
— Какая подавляющая красота, — прошептал чей-то голос за спиной Алинь, облокотившейся на перила палубы. — Сколько смелости нужно поэту, чтобы приняться за такую картину!
Жюльен Мутэ имел такое странное обыкновение выражать свои мысли, что она не могла удержать улыбки. Он сейчас же воспользовался этим обстоятельством.
— Вы меня простили, мадемуазель? Я иногда, так вот, бросаю слова, не придавая им никакого значения. В общем, что я знаю о докторе Шарле? То, что до сих пор я прозябал в лицее Сен-Луи готовясь на докторскую степень, и что теперь могу расплатиться со своими долгами, получив жалованья за шесть месяцев вперед, плюс проезд в первом классе. Следовательно, должен считать, что доктор Шарль — лицо вполне симпатичное, но это ничуть не мешает мне иметь свое мнение о его работах.
— Эти работы дадут ему известность. Они перевернут наше мировоззрение. Они опрокинут всех идолов, и человечество будет знать одного единственного верховного и вечного бога — материю. Вот что я вам скажу о человеке, которого вы и другие принимаете за сумасшедшего.
Южанин смутился перед этим взрывом воодушевления. Как подобная тема могла до такой степени воспламенить эту холодную натуру?
— О, нет, — сказал он: — сейчас вы ничуть не похожи на англичанку, теперь я чувствую в вас свою землячку!
— В сущности, — объяснил он, — его слова не имеют никакого другого основания, кроме слов, услышанных из уст Дютайи: два-три года тому назад Шарль, уединившись на пустынном острове, возле Венецуэлы, занялся превращением химического атома в живую клетку.
— Так оно и есть, — подтвердила она: — и я твердо убеждена, что он на верном пути!
— У вас свои основания это думать, а я, по правде говоря, полагаю, что человеку, кто бы он ни был, никогда не удастся узнать тайну творения. Наука показывает, что мир был сначала скоплением химических элементов, которые скомбинировались и соединились между собой еще до появления жизни на земле. Наука показывает, что первичные живые организмы были простыми растительными клетками, но только дело вот в чем. Между химическим атомом и растительной клеткой существует одна маленькая разница: Жизнь. И вот, через этот-то мост биология не скоро перескочит.
— Но, ведь, жизнь — всего лишь химическое состояние материи.
— У меня, мадемуазель, свои принципы: я деист; уверяю вас, это очень выгодно. Не нужно терять времени над рассуждениями о целой
— С вами никак нельзя разговаривать серьезно, — засмеялась она.
— Я стараюсь использовать остаток своих дней. Не очень-то весело, вероятно, будет жить на пустынной скале с этим старым отшельником, погруженным в свои биологические грезы.
— Вы ошибаетесь! Зоммервиль... я хочу сказать доктор Шарль... — Смутившись тем, что выдала чужую тайну, она, отвернув голову, прошептала:
— Рано или поздно вы все равно бы узнали.
— Зоммервиль, Зоммервиль... позвольте. Это англичанин, поселившийся во Франции... Очень богатый... Занимался бактериологией... Чорт возьми!.. Помню, помню!.. Его знаменитый доклад в Медицинской Академии о происхождении и лечении рака, несколько спорных случаев излечения и несколько смертных случаев...
— Три старика, — поправила она: — их предупредили о том, что у них крайняя степень болезни.
— Я не помню подробностей, это было пять-шесть лет тому назад. Но у меня осталось такое впечатление, что Зоммервиль настоящий ученый, и что к нему отнеслись несправедливо. Искренне говорю вам, мадемуазель, что возможность работать с ним вместе восхищает меня.
— Этот человек заслуживает любви, — произнесла она вполголоса, как бы про себя.
— Я начинаю припоминать... — продолжал Жюльен Мутэ: — Два-три года тому назад газеты снова заговорили о нем, не так ли? Мне кажется, это был скандал на почве развода...
— Да... — ответила с волнением в голосе девушка: — гадкая история... Недостойная женщина.
— Да, это та пошлость, которая не щадит даже и великих людей.
Разговор возобновился после обеда. Под небом, в котором сверкали звезды, пароход рассекал отливавшую фосфорным светом поверхность, оставляя позади себя длинную огненную полосу. Воздух был насыщен мягким опьяняющим теплом. В темноте слышался глухой шопот. Чей-то женский голос напевал томную испанскую песенку под отдаленный аккомпанемент и журчание машин.
— Хочется мечтать о неге... — прошептал Жюльен Мутэ, которого тяготило молчание его спутницы: — Настоящая ночь любви. Кто не сделается поэтом под этим божественным небом Антильских островов?
Его голос был насыщен той нежностью, которая когда-то нашла себе несколько жертв среди нимф латинского квартала. Рука его тихо скользнула по перилам в поисках руки Алинь. Предупреждая прикосновение, она отодвинулась, не очень резко, но с насмешкой, которая уязвила его самолюбие сердцееда.
— Я вижу, что, действительно, небо Антильских островов совершает чудеса, оно внушает вам почти трогательную сантиментальность. Как жаль, что все это направлено не по адресу женщины с глупенькими глазами, о которой вы мечтаете.