Тайна всех (сборник)
Шрифт:
— Безнадежно, безнадежно, безнадежно... — шептал он в такт шагам, будто точно знал, что кем-то за него уже все рассчитано, взвешено, разделено и, сколько ни суетись, невозможно пойти не предопределенной дорогой. Он мог повернуть налево и направо, но крепла в душе уверенность, что, куда, в какую сторону ни пойди, результат все равно будет одинаков.
Он не удивился, когда услышал снизу плеск, — все сходилось, все соответствовало предчувствию. Обрыв кончился. Аверин спустился к самой воде; едва ли не в ботинок ему ткнулась небольшая бурая льдина, отплыла, вертясь, опять вернулась. Аверин, как зачарованный, смотрел на ее эволюции и думал — о чем, он и сам не смог бы определить; что-то важное не давалось ему...
Он ничего не понял , когда
Очутившись снова на плоской вершине холма, он отдышался, и тут его охватил новый страх — что вода пойдет вокруг холма и отрежет его как на необитаемом острове. Нет, лучше Вохромеев, лучше Семен, Диплодок Иваныч и Еврипид, чем здесь одному, в этом гадком тумане, среди нечетких теней — да, тени опять померещились Аверину.
Он запрыгал туда, где вроде должна была быть дорога, и, по счастью, попал на пологий спуск, приведший его на спасительную бетонку. Вода больше не угрожала ему, отсюда дорога до самых ворот дома-интерната шла на подъем. Он весь промок и хотел лишь одного — поскорее дойти до вохромеевских владений и обсушиться; и плевать на странности тамошних обитателей.
Аверин находился на грани истерики — казалось, каждая клеточка его тела вот-вот начнет пульсировать сама по себе. Ему знакомо было это состояние, он знал, что за ним неминуемо последует упадок сил, но пока, как мог, взвинчивал себя. Он почти бежал, хотя нога горела огнем.
Видимость лучше не стала, но туман раздвигался тем быстрее, чем быстрее он шел; это создавало иллюзию открывающегося пространства. Он не замешкался у возникших из тумана ворот и безошибочно вышел к дому, в котором провел ночь. На дверную ручку была наколота записка; он с трудом разобрал размашистый почерк: «Зампалит ключь взаду льва».
Не давая себе времени задуматься над запиской, Аверин подскочил ко льву и заглянул между ржавыми прутьями, торчащими из разбитого каменного крестца, — связка ключей висела на загнутом крючком штыре. Он рванул ее, ободрал пальцы в кровь и мгновение спустя опять был у двери; перепробовал все семь ключей, бывших в связке, и пошел по второму кругу, уже понимая, что делает бесполезное дело — ни один не лез в замочную скважину. Отчаявшись, Аверин ударил по двери кулаком. В недрах замочной скважины что-то хрустнуло. Ручка медленно перешла из вертикального положения в горизонтальное, и — дверь открылась сама. Как будто кто-то издевался над ним.
Пока он пересекал холл, ему сопутствовала полоска света, но в коридоре было темно, как ночью. Комната сторожа оказалась заперта. Аверин вставил в найденное на ощупь отверстие первый попавшийся ключ из связки; к его удивлению, ключ повернулся как по маслу.
В комнате было душно, пахло кислятиной. Свет сюда проникал через разделенное крестом рамы квадратное оконце размером в половину газетного листа. Аверин повесил на вешалку пальто и пиджак; снял ботинки, перевернул их подошвами вверх, потряс, будто хотел вытряхнуть впитавшуюся влагу, и поставил почему-то на табуретку; пристроил на спинку кровати мокрые носки, утром еще целые, а сейчас с симметричными дырками на пятках; стянул брюки и разложил их на другой спинке штанинами врозь, чтобы скорее просохли.
С минуту он стоял возле кровати в рубашке и при галстуке, но в трусах и босой — было противно касаться голыми ногами вохромеевского одеяла; потом сообразил — бросил поверх одеяла пальто и даже прилег; но тут же вскочил и запер дверь изнутри. Что-то не давало ему покоя, мешало здраво оценить свое положение. Он потоптался на пятачке между столом и вешалкой и снова лег, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей. Глаза прошлись по периметру высокого темного
Света не хватало, буквы наползали одна на другую, но он все равно стал читать и почти сразу вспомнил эту историю. Он слышал ее, когда работал в газете, — отмечали чей-то день рождения, пили кубинский ром, тогда всюду почему-то навалом было кубинского рома, и Гаджиев, ну да Гаджиев, рассказал про забытый в излучине реки интернат. И еще жаловался, что редактор запретил писать об этом, боясь задеть не то облздрав, не то облсобес, а какая-то газета из новых ухватилась и только испортила тему; соль ее, вещал Гаджиев, не в судьбе интерната и не в том, что раковая опухоль порой выглядит куда естественнее здоровой ткани, а в том, что мы еще все-таки способны распознавать раковую опухоль — наверное, благодаря каким-то атавизмам души; представьте, говорил Гаджиев, что египетские пирамиды изначально были бы украшены нашлепками, похожими на березовую чагу, — никого бы это не удивляло, все находили бы пирамиды прекрасным творением рук человеческих, хотя и, заметим в скобках, рабских рук; что же до интерната, то это частный случай, который есть логическое завершение трехсотлетней череды других частных случаев, этакая раковая квинтэссенция настоящего, следствие метастазов далекого и не очень далекого прошлого.
Гаджиев всегда выражался красиво и не вполне ясно и тем раздражал Аверина. Но этот монолог Аверин запомнил едва ли не дословно — точнее, ему казалось, что запомнил, а на самом деле он просто придумал нечто похожее, когда услышал на следующий день, что Гаджиев ложится в больницу оперировать рак горла. Умер Гаджиев уже после развала редакции. Аверин прочитал объявление в «Вечерке», но на похороны не пошел.
Теперь, лежа в полумраке вохромеевской каморки, Аверин не мог отвязаться от неожиданно пришедшей бредовой мысли, что Гаджиев сыграл в его жизни важную роль. А ведь он и знать толком ничего не знал об этом Гаджиеве и по работе с ним почти не соприкасался; разве что помнил о его немужском хобби печь пирожные. И все-таки жаль, что о рассказе Гаджиева он вспомнил только сейчас; пользы, конечно, никакой, но все-таки жаль — было бы меньше страхов и суеты.
Статья, которую он, напрягая глаза, дочитал до конца, скучно ругала коммунистов — за то, что долго не хотели отдавать интернату обкомовский дом отдыха; и их же — за то, что, расставшись с домом отдыха, бросили престарелых на произвол судьбы, из-за чего те перешли на подножный корм и вынуждены поддерживать сирое существование с помощью огорода. О Вохромееве говорилось, что настоящая его фамилия пишется через «а», а не через «о» и сам он называет себя Во-, а не Вахромеевым исключительно потому, что гордится сорокалетним стажем работы во вневедомственной охране.
Центральной фигурой повествования был Еврипид, в миру нормальных людей звавшийся когда-то Соломоном Моисеевичем Венчиком. Учась в университете, юный Соломон увлекся древними греками, был замечен знаменитым академиком Т. и даже получил приглашение в аспирантуру. Все складывалось у него прекрасно, но тут как раз объявили борьбу с космополитизмом, и на партсобрании факультета возникло мнение, что изучение античности в принципе способно подпитывать низкопоклонство перед всем иностранным, а может быть, и наоборот — низкопоклонство дурным образом влияет на изучение античности. Соломон еще только готовился вступить в партию и на собрании не присутствовал, но до него дошли кое-какие слухи. Когда же на следующий день академику Т. нанесли визит два человека с незапоминаюшимися лицами, но похожие друг на друга как близнецы и неизвестно о чем проговорили с ним два часа, Соломон Венчик сделал свой выбор.