Тайна всех (сборник)
Шрифт:
– О!..
В густо-синем, до черноты, небе сталкивались обугленные облака. Будто в ответ на восклицание Сидорова, черную сферу пропороли блистающие ятаганы. В прорехи полился дождь, вытянул длинными нитями из океана гигантские волны и, точно бурлак, поволок их куда-то.
Молния саданула рядом, запахло паленым. Сидоров в страхе захлопнул кокон и приготовился погибать, но молодец не растерялся — сам выскочил из кейса и занял место Афины Паллады.
— Быстрей, быстрей! — закричал опомнившийся Сидоров, и ковер засвистел, набирая скорость.
Спасаясь от урагана, они
Господи, неужели все-таки долгожданная Европа?! Неужели он не сирота на пустынной планете?! Ура, ура, ура! Ура!!! Сидоров достал из чемодана рыбкину икону и совершил религиозный обряд, способный удивить представителя любой конфессии. Кто его, Бога, знает, вдруг он, несмотря ни на что, есть?
Отдав должное Провидению, Сидоров совершил посадку. Спрятал ковер в кустах, надел ушанку и, выбравшись на дорогу, зашагал к строениям, которые приметил сверху. Под колпаком невидимости скрывался полуголый, давно небритый человек в одном сапоге, с чемоданом в правой руке и кейсом в левой. Имущество было прихвачено на случай непредвиденных обстоятельств.
Строения оказались сельскохозяйственной фермой. У изгороди стояли сезонные рабочие Сеня Фридман и Арон Мошиашвили и жарко спорили, какая улица лучше: Дерибасовская или проспект Руставели. Когда Сидоров приблизился к ним на расстояние пистолетного выстрела, коварная ушанка внезапно сделала его видимым.
— Соотечественник? — полувопросил-полуутвердил очевидное Сеня, едва взглянув на Сидорова.
— Соотечественник. — со вздохом согласился с очевидным Арон.
Сидоров, не ожидавший услышать родную речь, попытался перевести это загадочное sootechestvennik на русский, но не сумел и заговорил на иностранном:
— Их бин... Сидоров... Александер, сан оф Филипп... Кес ке се... Гаудеамус игитур, шершс ля фам. Гив ми политическое убежите как беженцу. Френдшип, руси-хинди фройндшафт. Сенк ю вери мач за... э-э-э... теплый митинг! — и запел, разумеется, «Интернационал».
Придя в себя посередине второго куплета, Сеня и Арон разразились словами, смысл которых не мог не дойти до Сидорова. Это были настолько русские слова, что их невозможно передать латинскими буквами.
— Здравствуй, Родина! Принимай блудного сына! — выкрикнул Сидоров, понявший, что каким-то образом попал домой, и в страхе побежал обратно к ковру.
И все! Далее в его памяти случился провал. Осознавать себя он начал через сутки, когда под ковром опять простирался беспредельный океан. Что он делал в эти двадцать четыре часа, где пролетал, что сказали ему вслед Сеня и Арон, — осталось неизвестным.
Тем временем — три года да еще полночи отнял нелегкий переход — добралось войско, ведомое Купоросовым, до чертогов Кощея. Ратники шли бодро, с песнями. У сэра Ланцелота обнаружилось бельканто. Из других происшествий следует отметить травму Ахиллеса, наступившего пяткой на колючку. Конец пути ахейский герой проделал в повозке под опекой Михалыча, лечившего ему пятку примочками.
У чертогов стали лагерем. Собственно
— В атаку! На абордаж! — приказал Купоросов.
И завязался бой! Зацепились за скалу кошками и крючьями, ворвались в облака и с ходу взяли первый этаж. Соловей-разбойник отсвистывался до последнего, но не выдержал натиска и унесся в лифте. Нечисть, сдавшаяся на милость победителя, была повязана, значительных персон среди пленных не оказалось. С трофеями тоже вышло не густо, они не стоили воспаления среднего уха, разыгравшегося от соловьиного свиста у Бовы-королевича. Но утешало, что кое-кто из нечисти, в частности африканский Болотный Дух, пожелал присягнуть на верность царю-батюшке и биться против бессмертного супостата, не щадя живота своего. Правда, Болотный Дух был бесплотен и живота не имел.
Тут выяснилось, что, выступая в поход, забыли во дворце текст присяги, а наизусть ее не помнил никто, даже замполиты. Срочно собрали военный совет. Спорили долго — дольше, чем совершали переход, — и постановили: 1) снарядить за присягой гонца (единогласно); 2) показать Кощею Кузькину мать (при одном воздержавшемся — гуманном Затворове).
В ожидании возвращения гонца снова расположились лагерем, теперь уже в самих чертогах — у лифта.
После встречи с sootechestvennik’ами Сидорову приснился Геша Калистрати, скорбно нахмурившийся над небольшим обелиском.
— Вот, Сидоров, — сказал он, — воздвигли мы тебе в складчину кенотаф. Дмитрий Ефимович, жмот, свою долю зажал, зато Храбрюк отвалил пол сотни.
— Так ведь я живой, — возразил Сидоров.
— Раз есть кенотаф, уже не живой.
— Но я же разговариваю, ем, сплю!
— Это временно, — покачал головой Геша и вдруг зашептал Сидорову в самое ухо: — Я-то знаю, что ты живой, — такой живой, что дальше некуда. Настолько живой, настолько живее всех живых, что просто кошмар. Такой живой, что все равно, будто мертвый. Ты — Агасфер!
— Кто? — не понял Сидоров.
— Темный ты человек, Библию не читал, — сказал Геша голосом Гаева П.Н., ныне передовика-буровика.
— То есть как это темный?
— Как, как! А так — что дурак!
Сидоров взвизгнул от незаслуженного оскорбления и внезапно увидел себя со стороны: клыки наружу торчат, шерсть на загривке взъерошена, хвост дрожит мелко, яростно. Но прежде чем он успел ужаснуться своему превращению, могучий инстинкт выбросил его желто-белую дворняжью морду вперед и заставил клыки вцепиться в Гешины брюки. Геша отбрыкнулся и растаял, а Сидоров проснулся. Челюсти сжимали просоленный ветром край ковра.