Тайна Ольги Чеховой
Шрифт:
— Виктор Семенович, я ведь уже сказала вам…
— Стоп, стоп, стоп! Я отлично помню, что вы сказали про заключенного и тюремщика. И потому постарался изменить ситуацию! — Он сел рядом с ней и вынул из бардачка длинный конверт. — С этой минуты вы не заключенная, а я не тюремщик. Я устроил не только билет на спектакль, но и на самолет — на послезавтра. Москва — Познань, первый класс.
— Первый класс — это хорошо. А из Познани в Берлин как, пешком?
— Пока не знаю, но я все устрою, не беспокойся.
Оленька повертела билет в руках:
— А это не подделка?
— А ты загляни в конверт.
А там лежала
Она не просчиталась и на этот раз. Когда Оленька прилетела в Познань, у трапа самолета ее поджидал вежливый молодой лейтенант:
— Госпожа Ольга Чехова? Я — лейтенант Дмитрий Смуров. Мне поручено отвезти вас в Берлин.
Дорога от самолета до машины была протоптана, но не асфальтирована, и Оленьке было нелегко по ней идти — она по привычке надела в дорогу туфельки на каблуках. Машина, поджидавшая их, оказалась трофейным «Опель-Кадетом», как, впрочем, и почти все немногие машины на стоянке.
Дорога в Берлин выглядела дорогой смерти. Хотя война вроде бы закончилась, но ее следы были всюду, насколько достигал глаз, — искореженные останки танков, обломки грузовиков и легковых машин, разбитые пушки и пулеметы громоздились среди бесконечных развалин. Можно было подумать, что в Германии не осталось ни одного неразрушенного дома. Оленька подняла с пола газету, она давно не видела немецких газет. Но эта оказалась русской, и не сегодняшней, а полугодовой давности. На первой странице была речь советского генерала, произнесенная на границе с Германией.
«Мы шагали 2000 км и видели уничтоженными все то, что было создано нами за предыдущие 20 лет. Теперь мы стоим перед логовом, из которого напали на нас фашистские агрессоры. Мы остановимся только тогда, когда выкурим их из их логова. Мы никому не должны давать пощады, так же, как они не давали пощады и нам. Страна фашистов должна стать пустыней, как наша страна, которую они сделали пустыней».
Сердце Оленьки стиснулось: что она делает в этой машине, которую прислал за ней начальник СМЕРШа Советской страны, поклявшейся сделать пустыню из Германии? Но разве у нее был выход? И разве она желала нацистам выиграть эту войну? И не лучше ли сегодня оказаться на стороне победителей? Ведь она всегда делала все, чтобы выжить и обеспечить свою семью, — с этой точки зрения ответ был ясен! Постаравшись успокоиться, Оленька позволила усталости победить и задремала.
Проснулась она от того, что машина свернула с большого шоссе и двинулась куда-то вправо по незнакомой узкой дороге. Здесь воздух не так был насыщен гарью и разрушения казались не такие чудовищными: один дом из трех.
— Куда мы едем? — разволновалась Оленька. — Разве не в Глинеке?
— А вам ничего не сказали? — удивился Дима. — Вам предоставили дом во Фридрихсхагене.
— Что значит — предоставили? У меня есть свой дом в Глинеке.
— У вас был дом в Глинеке, но теперь он уже не ваш. Там американская зона, а вы будете жить в советской зоне, во Фридрихсхагене.
— Что такое Фридрихсхаген? Где он, этот Фридрихсхаген?
— Пригород Берлина, где-то в Брауншвейге. Я там никогда не был, но говорят, это чудное место на берегу озера.
— Но
— Не беспокойтесь, все должно быть доставлено во Фрид-рихсхаген, а может быть, уже там.
— Если вы там никогда не были, как вы туда доедете?
— У меня карта — вот, посмотрите, — и он протянул Оленьке карту.
— Ничего не понимаю! Как вы разбираетесь в этой путанице?
— Я привык и сразу вижу, куда надо ехать.
— А адрес вы знаете?
— Конечно. Шпреештрассе, 2.
Оленька не успела решить, этот Фридрихсхаген — награда или наказание, как они туда приехали. Улицы городка были разрушены меньше других и выглядели даже мирно, словно война прошла мимо. Здания, окруженные деревьями, выглядели нарядными, хорошо ухоженными. Дом, предписанный Оленьке, был не хуже соседних, а кое в чем даже лучше: лужайка перед ним так удачно сбегала к озеру, что переходила в уютный песчаный пляж. Оленька быстро обошла дом — он был гораздо больше и благоустроеннее ее виллы в Глинеке. Так что можно было расценивать новое жилище как награду.
Кроме того, дом был меблирован, причем мебель во всех комнатах стояла дорогая, частично античная, что заставило Оленьку задуматься.
— А где хозяева этого дома? На каких условиях они его сдали? — спросила она Диму.
— Они его не сдали. Глава семьи — крупный нацистский преступник, он арестован, и его имущество конфисковано.
— А его семья?
— Я не знаю, что происходит с семьями крупных нацистских преступников, но вряд ли их жизнь устлана розами.
— Ладно, бог с ними, но я бы хотела знать, где моя семья и мои вещи. Вы же обещали их сюда доставить.
— Они вот-вот должны прибыть! — Дима выглянул в окно и закричал: — Да вот они, подъезжают!
Действительно, к дому подъехали два воинских грузовика с вещами, а за ними очередной трофейный «Опель-Кадет», из окон которого выглядывали дорогие личики Адочки и Веры. И к своему удовольствию Оленька увидела, как из кабины одного из грузовиков выпрыгнул ее новый друг Альберт. У него в руке была большая корзина с аккуратно уложенными любимыми горшочками из ее оранжереи.
В ночной тишине, когда закончился вечер, полный поцелуев, объятий, слез и эмоциональных рассказов, Оленька долго не могла заснуть. Хорошо было чувствовать на своем плече руку спящего Альберта, но инстинкт выживания, выработанный за многие годы, подсказывал ей опасные мысли. Несомненно, предписанный — а не подаренный — ей дом прекрасен и полон комфорта, но не напоминает ли он ей кусочек сыра в мышеловке? Зачем понадобилось перевозить ее из американского сектора в советский? Чтобы защитить или чтобы заключить под стражу?
Постепенно становилось ясно, от чего избавлена Оленька и ее дочь. Тысячи немецких женщин, мужья которых были убиты или взяты в плен, сгонялись на развалины немецких городов, лежащих в руинах. Иногда лопатами и кирками, а зачастую просто руками они разбирали запекшиеся обломки домов. По возвращении домой — куда они могли вернуться, если большинство зданий были разрушены? — их не ждал сытный ужин. В стране царил жестокий голод, мало кто выпекал хлеб, картофельные поля были вытоптаны танками, выживший в тотальной войне скот реквизирован на нужды победивших армий, самой распространенной женской профессией стала проституция. И ясно было, кого в этом ужасе винить, но возникал вопрос: почему этих виновных поддерживал немецкий народ?