Тайна Ольги Чеховой

Воронель Нина Абрамовна

Оленька медленно сложила письмо и попыталась вложить его в конверт, но слезы застилали глаза. Из-за портьеры опять появилась Адочка:

— А тут тебе еще и телеграмма, — и протянула еще один конверт без марки.

Как ни странно, Оленька сразу поняла, что в этом конверте, она выхватила его из руки дочери и направилась к двери, чтобы не распечатывать его на глазах девочек. Быстрым шагом вышла из подъезда и, сама себе удивляясь, добралась до машины, открыла дверцу, села на водительское сиденье и только тогда умерла. Умерла в прямом смысле, покинула мир живых. К жизни ее вернул надсадный вой сирены, возвещавшей воздушную тревогу. Вокруг была тьма-тьмущая, ни огонька — фонари не

горели, окна зашторены. Только высоко-высоко в чернильно-черном небе пересекались тонкие лучи прожекторов, пытавшиеся поймать тени английских бомбардировщиков. Совсем рядом раздались громкие взрывы, но ей было все равно — жить дальше смысла не было.

Почувствовав приступ подступающей рвоты, она опустила стекло — выходить из машины не было сил. Ее вырвало, но легче от этого не стало. Грохнуло совсем рядом и тут же полыхнуло, словно бомба разорвалась прямо на пороге их дома. Однако даже в смутном зареве разгоравшегося неподалеку пожара было видно, что стены по-прежнему стоят вертикально, только в некоторых окнах полопались стекла и со звоном падают на асфальт.

«Ну и пусть падают! Если вся жизнь разбита, какая разница, разбиты ли окна или целы?»

Оленьку охватила страшная слабость, она положила голову на руль и отключилась: может, заснула, а может, потеряла сознание. Ей приснилось, что она идет по знакомой улице — конечно, это же их улица Кайзердам! Идти очень трудно, ноги словно налиты свинцом, но она все идет и идет к своему дому. Идет и идет, все медленней, все медленней… И вдруг раздается надсадный вой сирены, возвещающей воздушную тревогу, и тут же рев английских бомбардировщиков в ночном небе, и оглушительный взрыв. Перед глазами Оленьки медленно, как в кино, начинают падать стены ее родного дома на Кайзердам. И тут она вдруг осознала, что этот сон вещий, и постаралась проснуться. Последнее, что она увидела, были носилки, на которых санитары несли чье-то тело, накрытое белой простыней. И услышала голос Дже-па: «Спеши спасти их. Я уже не смогу защитить их от английских бомб».

Не раздумывая, Ольга выскочила из машины и огляделась. Тревога давно закончилась, на улице все было тихо и мирно, если не считать углового дома, обломки стен которого лежали на вспученном асфальте, а рамы с разбитыми стеклами валялись отдельно от балконов с изуродованными перилами. Вокруг были разбросаны обгоревшие обломки мебели. Людей видно не было.

Из подъезда соседнего дома вышел дворник с метлой и растерянно уставился на дымящиеся развалины.

— А где жильцы? — спросила Оленька.

— Кто где. Кого увезли на носилках в больницу, кого в морг, а кого так и не нашли.

Не слушая дальше, Оленька взлетела на порог своего дома, и стала отчаянно барабанить в дверь. Наконец ей отворила испуганная Адочка:

— Мама? Ты не уехала на дачу? Что случилось?

Оленька оттолкнула дочь. Она, как безумная, ворвалась в дом и стала лихорадочно собирать разбросанные по квартире вещи:

— Мы немедленно уезжаем в Глинеке! Буди Марину и начинай паковаться.

— Ты с ума сошла, мама? С чего вдруг мы уедем отсюда?

— Я видела вещий сон — этот дом завтра разбомбят при налете! И тебя унесут на носилках под белой простыней!

Видя, что мать вне себя, Адочка не стала с нею спорить. Она разбудила Марину, они быстро упаковали все самое необходимое и уехали в Глинеке. А назавтра с ужасом узнали, что в их дом попала фугасная бомба, которая не оставила от него ни щепки.

Оленька никому не сказала о гибели Джепа — ведь он все равно не был знаком ни с кем из ее близких. Он был для них тенью на «мессершмитте» и таким остался.

Лёва

Лёва считал себя

одиноким волком, и его никогда не тяготило одиночество. С раннего детства он научился обходился без сверстников из-за болезни, позже из-за своего страстного стремления любой ценой восстановить и сохранить форму, ну а революция и гражданская война надолго лишили его родных и друзей, а потом он просто привык быть один и рассчитывать только на себя, и это стало его естественным образом жизни.

После того как отпала необходимость в выполнении ответственного задания в случае захвата Москвы войсками вермахта, Лёва получил новое оперативное задание, несравненно более сложное. Ему предстояло отправиться в столицу Ирана и не в качестве мелкого служащего посольства — в Тегеран должен прибыть выдающийся советский композитор, приехавший изучать народную музыку. К счастью, у Льва Книппера был большой опыт многолетних скитаний по горам Кавказа в поисках мелодий горских народов. Но тогда в любом ауле его выручал великий и могучий русский язык. А персидского он не знал, и его требовалось выучить. Через два месяца Лёва освоил его на бытовом уровне. С письмом и чтением было сложней, очень уж заковыристые крючки эти персы выбрали вместо букв, но в конце концов можно было обойтись и одной устной речью.

И все-таки природная любознательность заставила Лёву познакомиться с творчеством поэта одиннадцатого века, который писал не длинные поэмы, а только четверостишия — рубаи. Несколько четверостиший Лёва умудрился прочесть, и одно так поразило его, что он осмелился перевести его на русский язык. Первая строка в оригинале дословно звучала так: «Если жизнь дошла до конца, что мне Балх и Багдад?»

Лёва, не мудрствуя, написал:

Если прожита жизнь, что мне Балх и Багдад? Если чаша полна, я не нищ, не богат. Пей до дна, много раз после нас луна Обойдет небосклон и вернется назад.

Все это было еще в Москве, а по прибытии в Тегеран возникли другие проблемы: как понимать язык иранцев и как прочесть написанные по-персидски названия улиц. В город он вышел не сразу, сначала нужно было освоить квартиру, которая оказалась в новостройке, а не в традиционном персидском доме; атташе объяснил, что новый шах Реза Пехлеви — страстный модернизатор своей страны, и потому южные районы столицы перестроены в подобие европейских городов. Убедившись, что в центральной комнате действительно стоит обещанный ему рояль, Лёва с некоторой опаской вышел из дому и огляделся — улица простиралась бесконечно на юг и на север, названия ее он так и не смог прочесть, не хватало гласных звуков.

Но он и без названия улицы знал, куда ему идти, атташе нарисовал подробный план района. Единственное, о чем его не предупредили, так это о том, что будет так холодно, а онто думал, что едет в южный город, а не на Северный полюс. Стуча зубами от холода, Лёва передумал идти на север в поисках советского посольства, а направился на юг в сторону Большого базара. К счастью, туда он добрался довольно быстро и был потрясен его грандиозностью, впечатлен обилием торговцев и разнообразием товаров. Лёве повезло, и он почти сразу наткнулся на галерею, заполненную магазинчиками с меховыми пальто. Глаза его разбежались, но он взял себя в руки, внимательно проверил цены и качество товаров и выбрал умеренно-мохнатый овчинный полушубок, заплатив за него одной бумажкой из выданной ему тощей пачки долларов, и тут же надел на себя. Сразу стало тепло и уютно. В этой одежке он мог вполне сойти за местного жителя, пока не раскрывал рот, конечно.