Тайна Ольги Чеховой
Шрифт:
Медлить было нельзя, он подтащил несколько коробок к стене, поставил одну на другую и в один момент оказался возле окошка. Мысль была правильной: окошко заперто на крючок, открыть который не представляло труда. Оставалось самое сложное — протиснуться в узкое окошко. Но недаром Лёва с детства тренировал свое тело всеми видами спорта, и, чуть-чуть поднапрягшись, он выскочил на асфальт соседнего переулка.
Встав на ноги, призадумался, в какую сторону бежать, как вдруг в темноте зажглись фары припаркованной на углу машины. Лёва рванулся было в сторону, но женский
— Прыгай на заднее сиденье! — скомандовала она.
Лёва заскочил в авто и хотел было сесть, но Алла скомандовала опять:
— Ложись, чтобы тебя не было видно!
Он послушно лег и спросил:
— Как ты здесь оказалась?
— Потом объясню, — ответила Алла, — лучше скажи, что ты там натворил?
— Ничего не натворил, просто оказался новеньким, и они решили проверить меня с пристрастием.
Они уже выехали на главную магистраль. И Алла остановилась на повороте:
— Теперь давай решим, куда нам ехать.
— А почему не ко мне в пансион?
— Только не в пансион! Там они тебя точно найдут!
— Но зачем они станут меня искать?
— Раз ты убежал, значит, тебе есть что скрывать. А они — суровые ребята, так что лучше на время уехать из Берлина.
Тут Лёва вспомнил, что обещал Ольге поехать во Фрайбург на лечение.
— На лечение — хорошо! Там никто тебя не найдет.
— Но не могу же я ехать во Фрайбург в этом шутовском наряде? Меня сразу же по мундиру вычислят.
— Тужурку и рубашки ты оставил у меня. Их мы сейчас подберем. Так что поехали ко мне, а потом во Фрайбург.
— Что значит — «потом во Фрайбург»?
— А то, что я тебя туда отвезу, — это не так далеко, всего несколько часов езды.
— Но ведь на поезде проще и быстрей!
— Тебе нельзя появляться на вокзале. Ты не знаешь этих людей, они на все способны.
Лёва представил себе лица некоторых крикунов из зала и решил, что не стоит навлекать на себя их гнев.
— Ладно, поехали вместе. Я вовсе не хочу с тобой расставаться. Но прежде чем покинуть Берлин, я должен предупредить свою хозяйку.
— Уже почти полночь!
— Ничего, я знаю, где она живет.
Следуя указаниям Лёвы, Алла подъехала в дому, где было расположено агентство Полины Карловны. В окнах агентства было темно, но в квартире на втором этаже горел свет. Лёва позвонил в дверь условным звонком, Полина Карловна его впустила, и он быстро рассказал ей о случившемся. Она записала имена тех участников офицерского собрания, которые Лёва успел запомнить, обещала помочь ему расплатиться с хозяйкой пансиона и предупредить Оленьку, чтобы та отрицала свое родство с Лёвой, тем более что она Чехова, а он Книппер.
После этого Лёва с Аллой уехали во Фрайбург.
Есть неподтвержденная легенда о том, как Оленька отвадила членов боевой группы сторожить ее у входа в пансион. В то время она снималась в фильме «Татьяна», в котором играла роль русской крестьянки, влюбленной в белого офицера. По роли ей приходилось отстреливаться как от белых, так и от красных. Для того чтобы ее игра выглядела убедительно,
Однажды, когда бывшие белые офицеры продолжали подстерегать ее у входа в пансион с угрозами и требовать, чтобы она открыла им местонахождение своего брата, Оленька не задумываясь достала из кармана револьвер и выстрелила одному из них в ступню. Потом спокойно переступила через корчившегося на асфальте вымогателя, села в машину и уехала. Позже она по этому поводу заявила, что не знает жалости к врагу — московские годы выживания навек закалили ее сердце.
Надо отметить, что Оленька не осталась в пансионе надолго — по просьбе Лёвы Полина Карловна нашла ей симпатичную квартирку в хорошем районе и помогла ей тайком туда переехать — так, чтобы никто не узнал ее новый адрес.
Ольга
Все это происходило, когда МХАТ отбыл на гастроли в США.
Эти гастроли за рубежом вовсе не радовали Станиславского. Ему было нелегко представлять перед культурным Западом страну, с которой он сам еще не нашел общего языка. Он знал, что цель гастролей — показать буржуйскому Западу, чти мы, товарищи, в культуре кой-чего смыслим, и делать это было непросто. Правда, в Берлине весь зрительный зал, весь как один человек, пустил слезу на представлении «Вишневого сада» — Чехов олицетворял для них покинутую родину. Зато эмигрантская община Голландии забойкотиро-вала их спектакли, обвинив их в косвенном соучастии в убийстве русского царя и его семьи.
Все это было трудно вынести, особенно в предчувствии гастролей в Америке. Отбытие Станиславского с берлинского вокзала Фридрихштрассе, которое снимали кинооператоры, стало для него настоящим испытанием. Уже не говоря о том, что он стеснялся своего поношенного пальто, его первая попытка взобраться по вагонной лесенке оказалась неудачной, и ему, ослепленному жестоким светом софитов, пришлось карабкаться по этой лесенке еще раз. Но, едва поднявшись в вагон, он был встречен небольшой толпой корреспондентов, жаждущих немедленно взять у него интервью. Подавленный этой непривычно напряженной атмосферой, он был не слишком красноречив, а может быть, наоборот, слишком красноречив. Во всяком случае в некоторых газетах появилось его заявление о том, что с победой большевиков театр заполнила толпа грязных, неграмотных, дурно пахнущих людей, ничего не понимающих в театральном искусстве.
Узнав об этом, Станиславский страшно испугался и написал опровержение. Он утверждал, что сказал корреспондентам нечто противоположное — а именно, что сегодня в театр пришли не надушенные дамы-белоручки, а простые трудовые люди с мозолистыми руками.
Ольге с ее натянутыми нервами гастроли тоже давались нелегко. Одна только мысль о морском путешествии из Старого Света в Новый, которое должно длиться 13 дней, приводила ее в ужас. И ужас этот полностью оправдался: морское путешествие было мучительным в любую погоду — страх в шторм и тошнота в штиль.