Тайна Ольги Чеховой

Воронель Нина Абрамовна

Ольгу не удалось подкупить даже ванной с горячей водой в каждом гостиничном номере. И тем восторгом, с которым встречали ее спектакли американские актеры. Она жаждала только одного: покинуть Новый Свет ради Старого, пусть и ценой многодневного морского путешествия с его штормами и штилями.

Отец Аллы, профессор Сергей Максимович Медынский, был известным специалистом по мусульманской архитектуре и иногда брал дочь с собой в самые интересные экспедиции. И приучил ее больше всего на свете ценить духовные радости. В двадцать три года она вышла замуж за лучшего ученика отца, Мирона Горского, который был призван в армию и погиб во время военных действий

где-то в Мазурских болотах. Алле понадобилось несколько лет, чтобы смириться со своим горем, тем более что за эти годы тяжело заболела и умерла ее мать.

Когда Россия пошла вразнос в пламени непрерывных мятежей и революций, профессор Медынский твердо решил покинуть страну и, несмотря на все препоны, выполнил это решение — увез из страны товарищей любимую дочь.

Он поклялся обеспечить ей нормальную жизнь на чужбине, а потому вывез в Германию некоторые древние предметы, имеющие историческую ценность, и продал их местному музею. На эти деньги он купил ей машину и квартиру в центре Берлина в тихом переулке Лютцовштрассе. Зная, что смертельно болен, профессор заставил дочь закончить курсы вождения и оплатил издание сборника ее стихов.

И тихо скончался, в надежде, что обеспечил любимой Аллочке безбедную благополучную жизнь.

Лёва

Неделя до встречи с группой Саврастина пролетела для Лёвы как сладкий сон. Все его дни были заполнены Аллой — ее руками, голосом, стихами. Даже Оленька, по уши занятая непрерывным карабканьем по карьерной лестнице, заметила его благостный взгляд и спросила:

— Чего ты сияешь, как начищенный самовар? Влюбился, что ли?

— А если и влюбился? Разве за это наказывают?

— Смотря в кого!

Действительно — в кого? В стареющую красотку, сочинявшую особенные стихи, не такие, как у других? Но она вовсе не стареющая, она моложе всех девушек их поэтического клуба! И пока он с ней, ему хорошо!

Лёва отмахнулся от сестры и начал готовиться к вечерней встрече. Он примерил мундир, подобрал к нему брюки и еще раз повторил свою хорошо продуманную биографию — почти все, как было, за исключением мелких деталей. Есть надежда, что все это не пригодится.

И с легким сердцем поехал к Алле. Они провели чудный день вместе, а когда стемнело, он надел плащ поверх мундира, собираясь отправиться по адресу в Вильмерсдорфе, указанному Саврастиным.

— Почему так рано? — удивилась Алла.

— Пока доеду, а потом пока дойду. И еще найти надо — у этих немцев нумерация домов против всякой логики.

— Ну да, бустрафедон!

— Это что еще за зверь?

— Такая нумерация, когда все номера подряд и нет ни четных, ни нечетных, а на другой стороне просто дальше, но в обратном порядке.

— Ничего себе придумка!

— Все дело в привычке — немцы свыклись с этим бус-трафедоном как с родным.

— Тогда я пошел — мне понадобится полчаса, чтобы разобраться в немецком быстром бидоне.

— А еще лучше, — сказала Алла, — если я тебя отвезу. Вдвоем разберемся быстрее.

Лёва не стал возражать, он был не прочь провести с Аллой еще полчаса.

Однако особенно утруждаться не пришлось — украшенное колоннадой здание гимназии бросалось в глаза, и номер не понадобился. Заходить внутрь было рано, и, чтобы не привлекать внимание, Алла припарковалась за углом в соседнем переулке. Ровно в восемь Лёва вышел из машины и направился ко входу в гимназию. Его остановил невысокий человек в военной форме и спросил, кто он и зачем пришел. Лёва объяснил, что он, прапорщик

Львовский, явился по приглашению поручика Саврастина, после чего его провели в актовый зал, где собралось человек двадцать в мундирах, а сигаретный дым походил уже на дымовую завесу. Присутствовавшие сидели группками по пять-шесть человек и ожесточенно спорили. Понять, о чем они дискутируют, было невозможно из-за общего гула голосов. Наконец на подиум вышел выглядевший молодцевато пожилой генерал — Лёва еще помнил генеральские мундиры канувшей в Лету российской армии — и объявил собрание открытым. Первые два выступавших говорили о своей любви к родине и готовности сложить за нее голову, пока из зала не раздались требования перейти к делу. Перебив на полуслове речь очередного патриота с иконостасом орденов, на подиум выскочил нервный ротмистр в поношенной кавалерийской гимнастерке и заявил, что пора разделить карту России на секторы мятежа и назначить ответственных. Его перебил нестройный хор, повторявший одно слово: «Провокация!»

— Почему провокация? — обиделся ротмистр. — Мы должны не только говорить, но и действовать.

— И большевики получат возможность устранять наших лидеров! — выкрикнул кто-то из первых рядов.

— А как они их узнают?

— С помощью подосланных к нам большевистских агентов! — объявил тот же голос. И все, как по команде, обернулись и уставились на Лёву.

— А вы кто такой, молодой человек? — спросил тот же голос. — Мы видим вас впервые.

Сердце Лёвы дернулось от ужаса и восторга — началась настоящая игра в сыщики-разбойники. Сейчас он был разбойником. Лёва улыбнулся и признался, что он, прапорщик Львовский, пришел на собрание по приглашению поручика Саврастина.

— Это правда? — спросил коренастый крепыш, вся грудь в орденах.

— Да, я пригласил прапорщика, — подтвердил вынырнувший откуда-то Саврастин, до сих пор Лёвой не замеченный.

— Где же вы служили, прапорщик? — спросил крепыш, к Лёвиному облегчению, не интересуясь его настоящим именем.

И он ответил чистую правду:

— В 12-м артиллерийском полку армии генерала Деникина, а с начала 20 года — в 5-м пехотном корпусе барона Врангеля, в рядах которого был переправлен на английском крейсере в Константинополь.

— А как вы отбыли из Константинополя в Европу?

— Я — музыкант, и мне посчастливилось переправиться на Балканы в составе небольшого оркестра, который быстро распался из-за отсутствия финансирования.

— Хватит тратить время на этого мальчишку! — сердито крикнул кто-то из задних рядов. — Так мы до дела никогда не доберемся!

— Поручик Воронцов прав, — вмешался генерал, — запрем этого юношу в кладовку и после собрания допросим с пристрастием. А пока займемся делом.

По сигналу генерала два крепких прапорщика подхватили Лёву под руки, протащили по коридору, спустили с трех ступенек и втолкнули в низкое помещение.

Хлопнула дверь, повернулся ключ в замке, и Лёва остался один. Ему уже расхотелось быть разбойником — ведь неясно, что сыщики имеют в виду под допросом с пристрастием. Проверять не хотелось.

Нужно было разобраться, что это за кладовка, куда его поместили. Он пошарил по стене у двери, нащупал выключатель и включил свет. Мутная лампочка осветила узкие полки, уставленные картонными коробками с любимыми немцами консервами — печеночным паштетом и яблочным пюре. В дальней стене под самым потолком Лёва заметил узкое зарешеченное окошко, и сразу мелькнула мысль: окно кладовки запирают изнутри, а не снаружи, дабы никто не украл пюре и паштеты.