Тайна Наполеона

Лепеллетье Эдмон

Ла Виолетт, опершись обеими руками на палку, задумчиво рассматривал крест, сверкавший на его груди. Он пробормотал глубоко взволнованным голосом:

– Так, значит, я не трус, а герой? Это я-то? Ну, полно! Однако это сказал сам император… – Он прибавил, энергично размахивая палкой: – Однако это так. Теперь остается только доказать императору, что он не ошибся. О, когда же я буду иметь честь разбить себе череп за него? – И ла Виолетт, отчаянно размахивая палкой, словно командуя целой армией невидимых барабанщиков, добежал до своего лагеря с криком: – Господи! Да где бы мне найти еще пруссаков, чтобы разнести их вдребезги?

Войдя

в главную квартиру, Наполеон приказал Раппу сейчас же позвать маршала Лефевра, а затем, сделав знак своим секретарям, которые, положив возле себя портфели, готовились писать, принялся быстро диктовать им. По своему обыкновению, Наполеон все время расхаживал взад я вперед по комнате, останавливаясь лишь для того, чтобы взять щепотку нюхательного табака из черепаховой табакерки.

– Пишите, – обратился император к первому секретарю: – «Корпус маршала Даву произвел чудеса. Картечная пуля снесла шапку с головы маршала, задела волосы и пробила в нескольких местах его платье. Маршал Даву выказал необыкновенную храбрость и стойкость характера – необходимые качества для военного человека. Маршалу помогали генералы: Гудэн, Фриан, Моран и Дельтан, начальник главного штаба. Результаты этой битвы следующие: от тридцати до сорока тысяч пленников, триста пушек, отобранных у неприятеля, и большие запасы провианта, которые перешли в наши руки. В жалких остатках неприятельской армии царят чрезвычайное смятение и беспорядок».

Наполеон остановился. Он сам не в состоянии был писать, так как его рука не могла угнаться за полетом мысли. На бумаге получалась масса каких-то иероглифов, которые он даже сам не мог разобрать. Писать под диктовку императора тоже было делом не легким, но его секретари Буррьен, Фэн и Менневаль привыкли к этому тяжелому труду и успевали записывать лихорадочные импровизации Наполеона.

Император понимал, как трудно следить за его речью, и потому по окончании каждого приказа делал перерыв, который давал возможность его секретарям привести в больший порядок набросанные ими буквы.

– То, что я сейчас продиктовал, пойдет в великую армию в виде пятого бюллетеня, – проговорил Наполеон, обращаясь к секретарям. – Теперь пишите вы, – приказал он второму секретарю, – я продиктую вам сообщение для газет! – прибавил император саркастическим тоном.

Он снова зашагал взад и вперед по комнате, быстро выбрасывая слова на ходу:

– «Королева прусская появилась несколько раз вблизи наших позиций. Она была в постоянной печали и тревоге. Накануне битвы при Иене она сделала смотр своим войскам и все время подзадоривала прусского короля и генералов. Ей хотелось крови, и вот самая драгоценная для Пруссии кровь пролилась. Наиболее известные прусские генералы, герцог Брауншвейгский и Моллендорф, первыми погибли от французских пуль».

В тоне Наполеона чувствовалась горечь. Казалось, что оскорбленный мужчина желает отомстить прусской королеве, а не завоеватель сообщает о своей победе над врагом.

Наполеон остановился, как бы не находя подходящих слов; это было так необычно, что секретарь с недоумением и тревогой взглянул на него.

«Не заболел ли император? – подумал он. – Может быть, какое-нибудь внезапное страдание охватило этого необыкновенного человека, не знающего ни усталости, ни голода, ни болезней?»

Наполеон как будто понял немой вопрос своего секретаря и быстро

продолжал:

– «Император живет в веймарском дворце, в котором находилась несколько дней тому назад королева прусская. Кажется, слухи о ней были верны. Эта женщина обладает прекрасной фигурой, но ее разум настолько скуден, что она не способна предвидеть результаты того, что делает. Теперь ее нужно скорее жалеть, чем обвинять, так как ей, вероятно, приходится испытывать сильнейшие угрызения совести за те страдания, которые она причиняла своему государству. Для всех ясно, что вся вина на ее стороне. Она дурно влияла на своего супруга, которого нельзя не признать в высокой степени порядочным человеком, желавшим мира и блага своему народу».

Наполеон снова остановился.

В комнату тихо вошел человек в разорванном мундире, покрытом грязью и закопченном порохом. Он почтительно ждал, когда император окончит диктовать.

Наполеон пошел навстречу вошедшему и крепко пожал его руку.

– Что скажешь, старина Лефевр? Мы сегодня одержали недурную победу, не правда ли? – проговорил он.

– С вами, ваше величество, и с моими генералами нельзя не одержать победы! – ответил Лефевр.

– Императорская гвардейская пехота, которой ты командовал, была великолепна! – похвалил Наполеон.

– Императорская конная гвардия, которой командовал Бесьер, была тоже очень хороша! – возразил Лефевр, которому незнакомо было чувство зависти.

Он любил всех маршалов, за исключением Бернадотта. Честный, прямой Лефевр чувствовал недоверие к хитрому маршалу и подозревал его в измене.

– Да, вы все были восхитительны, – повторил Наполеон, – скажи сегодня своим гренадерам, что император очень доволен ими.

– Благодарю, благодарю вас, ваше величество! – радостно воскликнул Лефевр. – Солдаты будут счастливы, и они вполне заслужили вашу благодарность. Знаете ли вы, ваше величество, что гвардия совершила переход в четырнадцать миль ни разу не отдыхая, причем ей приходилось еще все время отбиваться от неприятеля. Вы, ваше величество, дали мне когда-то свою саблю; теперь было бы недурно, если бы вы предложили мне другую, – с некоторой фамильярностью прибавил маршал. – Видите, эта совершенно иступилась и больше похожа на штопор.

– Хорошо, хорошо, – прервал его Наполеон, – вместо своей сабли ты получишь шпагу. У тебя уже есть трость, а если еще прибавить шпагу…

– Я не понимаю, ваше величество, что вы хотите сказать, – заметил Лефевр, у которого соображение было мало развито. – Объясните мне, пожалуйста.

– Ведь у тебя уже есть трость – жезл маршала! – пояснил император.

– Да, это правда. А какое значение имеет шпага? – продолжал недоумевать Лефевр.

– Ты поймешь впоследствии. А теперь выскажи мне свое мнение относительно прусской королевы, – попросил император.

– Смею ли я, ваше величество! – начал Лефевр.

– Говори со смелостью солдата, не умеющего приукрашивать истину! – с пафосом произнес Наполеон, любивший иногда цитировать трагических героев. – Я тебя слушаю, Лефевр.

– Хорошо, ваше величество! Я не стал бы воевать с женщинами, и на вашем месте я не трогал бы королевы прусской! – ответил Лефевр.

– Она сама хотела войны, – возразил Наполеон, – по ее милости мои храбрые воины спят вечным сном под холмами Иены.

– Прусский народ тоже желал войны! – заметил Лефевр.