Таймер
Шрифт:
– Прошу,– я впустил его в квартиру,– не обидишься, если я после ужина не стану развлекать тебя светскими беседами, а сразу завалюсь спать?
Миша пожал плечами:
– Ты у себя дома. Делай что хочешь.
Разбудил меня грохот. Съёмную однушку сотрясал шум, состоящий из телевизионной мешанины: заставок телешоу, громких рекламных слоганов, звуков погони и перестрелок, рыданий очередной несчастной сериальной страдалицы.
Миша сидел по-турецки в трусах, но уже без майки и шлёпанцев на второй половине большой кровати и бесперебойно щёлкал пультом, вероятно мечтая проверить, насколько хватит батареек.
Комната то освещалась, то погружалась в кратковременную тьму, мелькание телеканалов отражалось в Мишиных зеркальных очках. Телевизор заваливал нас кадрами, и, казалось, что мы ненароком уронили на себя огромный стеллаж в супермаркете: столько бросилось в глаза ярких картинок.
Мише, похоже, нравилось терзать пульт и доставляли удовольствие все кнопки, кроме той, что понижает уровень громкости.
Я приподнял голову.
– Я разбудил тебя? Прости,– повинился гость.
– Да не то чтобы…– теперь мы уже оба сидели рядом по-турецки. Я вдруг обратил внимание, что на плече у Миши забавно растут волосы: так, словно он ещё недавно сидел в парикмахерском кресле и забыл принять душ после стрижки. А остальная спина безволосая. Это меня позабавило. Отобрать бы пульт, надавать полуночнику по башке, выключить телик и завалиться спать! А не волосами на плечах забавляться. Но нет, я продолжал слушать телекакофонию, потирая заспанные глаза и со вкусом зевая. Кадры продолжали вылетать, словно голуби из ящика фокусника. Хлоп – белый голубь: следующий канал, хлоп – чёрное дно ящика: передышка между каналами.
– Хватит фоткать меня телевизором,– наконец не выдержал я.
– Фоткать телевизором…– Миша хихикнул.
– Ну да, щёлк-щёлк – и вылетает птичка.
Кажется, я ненадолго задремал: прямо так, сидя по-турецки.
– Чего тебе не спится? – пробурчал я. В моём сознании сплелись в нелепое видение сон, явь и ошмётки телеэфира.
– Не уснуть в тишине. Я привык, что в моей квартире вечные тусовки. Даже шахматисты всё время бубнят что-то. Так что спать я привык под аккомпанемент звона бутылок, драк, хохота, чужого секса. Что я тебе рассказываю, ты сам видел, что у меня дома делается.
Я откинулся на спину и потянулся.
– Чёрт с тобой, всё равно уже разбудил. Сделаю себе чаю. Вернусь и посмотрим какой-нибудь фильм. Только, чур, не щёлкать и громкость всё-таки сбавим! Будешь чай?
– Ага.
Разумеется, когда я вернулся, этот негодяй уже спал – на моей подушке, придавив руку с пультом внушительным животом.
Я бросил на приятеля одеяло, выпил за двоих чаю и до утра таращился осоловелым взглядом в предрассветные новости и прочую чепуху. Пару раз прилёг, пытаясь укрыться от звуков подушкой, но это не помогало. Сон не шёл. Мне необходима была тишина и темнота. Даже служба в армии не приучила меня засыпать где попало. Вернее, на год приучила, но через некоторое время после возвращения приобретённый навык поблёк, а потом и стёрся вовсе.
Стоило мне погасить экран, как Миша вырывался из-под одеяла, словно бомба, реагирующая на тишину. Бомба пучила на меня несоображающие глаза и взрывалась беспокойной речью:
– Что? Что случилось? Почему стало тихо?
Я смиренно врубал агрегат, немного прибавлял громкость и только тогда сосед снова засыпал. Двух эпизодов за одну ночь мне хватило, чтобы понять: спать без телевизора Миша не станет. А пары таких ночей оказалось достаточно, чтобы решиться временно съехать из квартиры.
Этаж упорно не возвращался.
Я
Когда тётя снова позвонила, я необдуманно ляпнул на привычный вопрос о Танечке:
– Отличная девочка. Живём уже вместе. Женюсь скоро.
– Женишься? Костя, Костя! – голос тёти наполнился радостью. Она не отвела телефон в сторону, и громко произнесённое дядино имя стремглав бросилось на меня из трубки.– Костя, ты слышишь? Наш мальчик скоро женится.
Моя ложь с тётиных уст залилась мне в ухо. Оттуда – в мозг. И я понял, что сглупил.
– Тётя… Тётя Люся… Подожди. Я просто пошутил.
– Понимаю, понимаю,– она перешла на заговорщический шёпот,– пока это тайна, да? Вы никому пока решили не сообщать?
– Нет… Не совсем… Не так… Не мы…– блеял я.
– Поняла! – снова прошептала она.– Ты ещё не сделал предложение. Танечка тоже не в курсе. Я унесу твою тайну с собой в могилу! Я рада за тебя! Пока, мой дорогой.
Я положил трубку, думая только об одном: есть ли в Ямгороде курсы с названием «Как научиться вовремя затыкаться, чтобы не наболтать ерунды?»
Глава 12
Оказывается, мороженое может согревать! Главное, есть его в подходящей компании.
Таня и Арсений сидели рядом за столиком ресторанной зоны торгового комплекса. Они купили новые босоножки. Старые, хоть и невероятно удобные, до неприличия истрепались.
Сейчас Арсенька уплетал гамбургер невообразимых размеров, время от времени прихлёбывая апельсиновую газировку из стакана-исполина. Таня ограничилась порцией мороженого: три шарика, разных на вкус, но все ядовито-нереалистичных цветов. На дне креманки подтаявшее мороженое смешалось, и Таня продолжала закручивать разноцветные завитки пластиковой ложечкой. Интересно, есть ли в мире что-нибудь вкуснее мороженого, оставшегося на донышке?
Арсений ел, хотя всё больше ему хотелось отложить гамбургер и понаблюдать: если не за Таней (это было бы удобнее, окажись они напротив, а не рядом), но хотя бы за её руками, смешивающими фантастические краски в вазочке с мороженым, словно для задуманной сюрреалистической картины.
А Таня грелась. Мороженым. Вот уж глупость! Мороженым не греются. Оно холодное. А ей, Тане, именно сейчас наконец-то стало тепло – впервые со дня захвата. Слово-то какое: «захват». Кто-нибудь мог бы подумать, что было масштабное нападение, толпы вооружённых террористов, штурм и люди в масках. Ничего этого не было. Может, это и не захват вовсе? Ерунда какая, медсестру пациент в чулане ножом удерживал.
Таня вздрогнула и положила в рот ложечку спасительного мороженого. И, будто невзначай, коснулась под столом ноги Арсения. Не в мороженом дело. Не греются мороженым, нечего придумывать! А вот Арсенька… Арсенька греет.
Девушка отметила, что после событий минувшего четверга он стал смотреть на неё по-новому. Серьёзно. Вдумчиво, что ли? Взросло? Раньше интересовался ею бегло, выхватывал только самые интересные строчки, а теперь вычитывает её, Таню, с карандашом, как текст, в котором стоит разобраться получше. И, кажется, он сравнивает ту Таню, что была до четверга, и нынешнюю, воскресную. Может, стоит попробовать дружбу с расширенными функциями перевести в нечто большее? Во что-то серьёзное? Не просто возиться с фотографиями и ложиться из интереса в постель?