Тайгастрой

Строковский Николай Михайлович

— Очень странно. Не помню что-то.

— Ты сказал, что я могу пригодиться. Что не каждого взял бы к себе.

— Все это так, но... Сколько это мы не виделись с тобой, а? С конца семнадцатого?

— Почти...

— Много воды утекло с тех пор...

— А мне кажется, что ни одной капли.

Лазарь насмешливо улыбнулся.

— И вообще... Сам понимаешь, в такой институт, как наш, с улицы не берут!

— С улицы? — Радузева передернуло. Голова его качнулась и некоторое время не могла притти в равновесие.

—

Так... Ну, расскажи хоть, где был эти годы, что делал.

— Много рассказывать. Но если хочешь, так нечего рассказывать.

— Все-таки?

— Тосковал... думал... работал...

— Работал? Где?

— Всюду.

— Точнее?

— В Донбассе. И на Урале, в Березниках.

— Что ты в Москве делаешь?

— Только приехал.

— Зачем? Но ты какой-то странный... А? — сказал Лазарь, внимательно присматриваясь.

Радузев усмехнулся.

— И прежде ты разговорчивей был! — наступал Лазарь.

Они помолчали.

— Какая у нас с тобой все-таки различная судьба... Я вот недавно повстречал Гребенникова. Впрочем, ты его не знаешь. Мой старший товарищ и друг. Вспомнили прошлое. Тысяча девятьсот пятый год... Гражданскую войну. Белую Одессу... С ним у меня одна жизнь. А вот с тобой... Кажется, и начинали вместе, и занимались у одного репетитора... и готовились в реальное училище... И вот пути-дороги пошли врозь... А сейчас ты и я — инженеры. Только я — у себя дома, а ты, — извини, Сережка, — будто приживал...

Радузева покоробило.

— Обижаешься? Обижаться не на кого. Только на самого себя... Вот ты вспомнил ту последнюю встречу — семнадцатого года. Я тогда верил, что тебя можно спасти. Пошел бы с нами и не петлял по стране, как затравленный заяц...

— Ты напрасно считаешь меня потерянным и затравленным!

— Да?..

— Против народа я не шел. Войну ненавидел и ненавижу. Не воевал ни с белыми, ни с красными, — сказал Радузев, уставившись глазами в пол.

— Знаешь, Сергей, после той расправы в Грушках вскоре мы заняли город. Мою мать растерзал бандит Чаммер... Старик мой пять дней висел на перекладине...

Лазарь сжал рукою виски.

— Моего ведь тоже... в колодец... — тихо сказал Радузев.

— Я занялся расследованием злодеяний Чаммера. Немцы расстреляли тогда шестьдесят ни в чем не повинных людей. Разузнал все. Как выявилось, ты также имел к этому кое-какое отношение. Я разговаривал с Иваном Беспалько...

Радузев отшатнулся.

— Клянусь святым богом!

— Святым? А кто ходил к коменданту? Я ходил?

— Вызвали, — пошел.

— Сидел, говорят, часа два! Как же: задушевная беседа двух офицеров! О чем только вы могли говорить? Думаю, не о цветочках! И не о погоде!

— Ты прав: не о цветочках и не о погоде.

— Ясно! Удивительная осведомленность немецкого коменданта откуда? Только такой старожил, как ты, мог все разболтать. Против логики не попрешь! Тем более, что ты — человек

мягкий...

Радузев вспыхнул и грубо выругался, не обращая внимания на то, что его могли услышать в приемной.

— Вот это в твоем характере ново! — сказал Лазарь, нисколько не обидевшись на Сергея. — Послушай, Сережка! Для других ты — человек с темным прошлым, для меня — прозрачен насквозь. Допускаю, даже уверен в том, что за четырнадцать лет ты мог измениться. И изменился. Но в тот год ты был безвольной тряпкой. Дело прошлое: признайся, использовал тебя тогда Чаммер против нас или нет? Говори, вредил нам?

— Душу мою вымотал этот мерзавец, а совесть осталась со мной!

— Постой, ты слишком поспешно ответил. И витиевато. Так о правде не говорят. Если не использовал сразу, то, может, позже? А? Говори! Я ведь был тебе когда-то другом. И ты мне кое-чем обязан. Может быть, даже жизнью своей... Скажи прямо: кто использовал тебя в борьбе против нас? Ты сам знаешь, живем в какое время: и партийная оппозиция работает, и промпартия натворила бед, и борьба продолжается. А ты — самая подходящая фигура для них...

Радузев горько рассмеялся.

— Я — безвольный человек? Подходящая фигура?.. Плохо же ты меня знаешь, хоть и другом назвался...

Через лицо Радузева прошла тень. Он нахмурился, весь как-то съежился, подобрался.

— Откуда ты взял, что я — вредил? Или что я должен вредить? У меня что, на лице написано? Ты что — сторонник теории Чезаре Ломброзо и разделяешь его дикие взгляды? У меня есть свои странности, но я никогда никому не мешал жить так, как он хотел. И переделывать жизнь не собираюсь.

Убедительный тон Радузева не тронул Лазаря.

— А я сомневаюсь. Кстати, ты к промпартии не имел касательства?

— Никакого.

— Или остался в числе нераскрытых?

Радузев оглянулся на шкаф, стоящий в углу кабинета.

— Постой минутку. У тебя тут нет реактивов?

— Каких реактивов?

— Ну — C₂ H₅ OH?

— Захотелось спирта? Этого не держу.

— Другие держат. Специально для друзей.

— Не держу.

— Так позвони, пожалуйста, в лабораторию, пусть принесут в мензурке кубиков пятьсот.

— Ты с ума сошел!

— Нисколько. Нас двое. В крайнем случае беру на себя четыреста.

— Нет.

— Как хочешь! — Радузев безвкусно пожевал губами. — Теперь отвечу тебе, Лазарь. Если бы ты не был мне так дорог, я б тебе за твои подозрения морду набил!

Лазарь рассмеялся.

— Видишь ли, мы так долго не встречались, что некоторое излишнее число вопросов, которые я предлагаю, имеет под собой и психологическое и историческое обоснование. Мы слишком хорошо знаем друг друга по прошлому. Хочется знать и по настоящему. Я хочу точно знать, в какой среде ты вращался, какой диффузии взглядов подвергался, — сказал Лазарь.