Тайгастрой
Шрифт:
Он понимал опасения Федора Федоровича, утверждавшего, что неудачи в самом начале нового дела могут вызвать нежелательную реакцию и поставить под сомнение всю дальнейшую работу. Бунчужный поэтому предлагал не «шуметь» до некоторого времени о новых задачах, вести исследования в стенах института своими средствами и наличным составом сотрудников, и только после получения первых обнадеживающих результатов вынести все, как он говорил, на народ.
Лазарь считал, что такая келейная работа не мобилизует, не поднимет людей, все примет кустарный характер, принизит значение
В конце концов Федор Федорович сдался.
— Не тяжело ли только вам тут без меня будет? Скажете — заварил, мол, старик кашу, а сам в кусты?
— Конечно, тяжело, — соглашался Лазарь, — но другого выхода нет.
— Смотрите! Не забывайте и про честь нашего института.
Но все же не отсюда пошло расхождение ученика с учителем. Главное заключалось в другом, лежащем значительно глубже.
Работа над титано-магнетитами натолкнула Лазаря на мысль, о которой он не сразу рассказал Бунчужному. Особая подготовка руд к плавке, порядок шихтования и дозировка компонентов, ведение доменного процесса на горячем дутье — все это, оцененное Лазарем по-своему, открывало небывалую перспективу дальнейшего развития металлургии.
Лазарь сделал вывод: а не является ли анахронизмом вообще доменный процесс, как звено в металлургическом цикле? Что если б отказаться от этого дорогостоящего звена?
Когда Лазарь поделился своими соображениями с Бунчужным, профессор сказал:
— В принципе считаю ваши мысли абсолютно правильными. Вероятно, таким путем и пойдет развиваться металлургия завтрашнего дня. Но сегодня... Мне трудно реально представить, чтобы уже сегодня, при моей жизни, можно было погасить все домны, сдать их в музей, навесить на них таблички, как на экспонаты прошлого...
В этой последней фразе Лазарь почувствовал боль: «Жаль расстаться с печами... Ему тяжело видеть погашенные домны... Все, чему отдал жизнь...»
— Но ведь это — психология, Федор Федорович, а не металлургия! — воскликнул горячо Лазарь.
Бунчужный отмолчался.
Перед самым уже отъездом Федор Федорович, наконец, сказал:
— Говорите, погашенные домны — психология? А разве психология — не фактор? Можем ли мы снять ее со счетов?
— Так-то, так...
— Да я не против, господи, боже мой! Экспериментируйте! Работайте! Ищите! И, честное слово, народ с благодарностью пожмет вам руки за это чудесное завоевание мысли. Разве я не понимаю?.. Но стране нашей, товарищ зять, металл нужен сегодня! И в таких количествах, которые ни одна ваша новая установка на первых порах не даст... И я остаюсь до конца дней своих с домнами... Мы далеко еще не все взяли от них. А вы шагайте дальше. Вы — молоды. Кому итти вперед, как не вам! И шаг у вас, товарищи, легкий!..
И вот... Профессор был там, за четыре тысячи километров, он — здесь. Каждый решал свою задачу. Свою — и в то же время общую. И одинаково у обоих тревожилось сердце: «Как там у них?» — думал Бунчужный. «Как там у старика?» — думал Лазарь.
Работа с титано-магнетитами научила спокойно встречать многочисленные трудности
— В тигле можно сделать и черта, — любили говорить научные сотрудники института, — а вот сделайте его на заводе... в производственных условиях! С выполнением и перевыполнением промфинплана!
Этого никто забывать не имел права. Новая идея целиком овладела Лазарем. Он жил ею в институте, дома, на улице и для людей, мало знавших его, казался одержимым.
Однажды вечером Лазарь пришел домой раньше обычного.
— На вот прочти! — обратился к Лизе, протягивая письмо.
Она глянула на адрес. «Рука отца»...
«Дорогой зятек, — писал Федор Федорович, — моя печурка растет не по дням, а по часам, и это, учтите, не гипербола! Если б вы только видели, как работают тайгастроевцы... Мне, старику, заменили здесь без всякого хирургического вмешательства сердце: бьется ретивое, как у двадцатилетнего студента, и я хожу по площадке, не зная устали. Какой это замечательный курорт — новостройка!.. Скоро-скоро, потерпите малость, — и я приглашу вас на праздник. Готовьтесь, товарищи!
А что же это вы того... помалкиваете? Как там со строительством установки на заводе? Я уже подумываю, не промахнулись ли мы: ставили б ее во дворе института и трудились в поте лица без лишних глаз...
Напишите обстоятельно, как идут подготовительные работы, что уже сделано; завозят ли руду? Не думайте, что на четыре тысячи километров у меня уменьшилась любовь к вам... Может быть, в четыре тысячи раз умножилось мое беспокойство за институт, за вашу новую работу...»
Лиза улыбнулась.
— Какой в самом деле у нас с тобой, Лазарь, хороший старик!
Пришла из детского сада Ниночка. Лазарь выбежал в коридор, сам раздел девочку. Подхватив на плечо, внес в столовую.
— Папа! Ты насовсем пришел или уйдешь? — спросила Ниночка серьезным голосом.
— Насовсем.
— Тогда будем играть. А то ты только обещаешь.
— Будем играть.
— Знаешь, что я придумала? Ты будешь дочка, а я папа...
Лазарь рассмеялся.
— Ну какая же я дочка? У меня лысина на голове... а у дочек лысины не бывает.
— А мы это по-нарочному!
Ниночка смутилась. У нее были желтые, очень мягкие волосы, похожие на пух цыпленка, недавно выбравшегося из яичной скорлупы. Да и вся она, кругленькая, подвижная, чем-то напоминала цыпленка.
Ниночка делала бесконечные замечания, требовала, чтобы «дочка» хорошо ела и была послушной. Удивительно, как она все знала, что нравится родителям и что требуется делать дочке...
Потом вместе пили чай.
— Сыграй, Лизанька, что-нибудь, а я тем временем подумаю, — попросил Лазарь после чая.