Тайгастрой
Шрифт:
— Здравствуйте! — говорит Радузев, снимая инженерскую фуражку.
— Здравствуйте! — вежливо отвечает старик-кузнец.
Как он сильно подался... И потом... Он был когда-то гораздо-гораздо выше ростом...
Старик не узнает посетителя и продолжает работать, изменив положение: спиной к гостю стоять невежливо.
— Я друг детства вашего Лазарьки! Сережка... Помните?
— Ах, господи! — спохватывается кузнец. — Почему же вы сразу не сказали? Ах, господи! Борька, дай гражданину Радузеву стульчик. Боже мой, почему
Подросток выпускает цепочку, рычаг поднимается кверху и, стукнувшись о перекладину, останавливается. Кузнечный мех становится большим, как контрабас. Шум в горне утихает. Огонек из белого становится желтым, потом вишневым, серым. Борька несет испачканный углем табурет и на ходу обтирает о свои штаны.
— Спасибо! — говорит Радузев, садясь.
— Ах, почему же вы сразу не сказали! — не унимается старик. — Ну, как же... Как же... Гражданин Радузев!
— А Лазарька не приезжал?
Старик тускнеет. Отвечает не сразу:
— У других дети как дети... А нам господь послал Лазарьку...
Старик сморкается и машинально бьет молотком по краю наковальни.
— Мы встретились с ним в конце шестнадцатого года на позиции, перед самым боем...
— Ох, я знаю... Одно несчастье! Его, извините меня, царское правительство сажает в тюрьму, а он лезет на немцев! Нет, вы только подумайте, что это за ребенок: один лезет на немцев и отнимает у них пулемет! Нет, если бы вы только видели эту картинку. Мне писали чужие люди, им незачем выдумывать. И ему дали за это георгиевский крест. Вы понимаете: георгиевский крест! Сыну кузнеца!
— Где он теперь?
— У других дети как дети... Но этот разве напишет хоть слово? Что ему отец и больная старуха-мать? Он был ранен, лежал в госпитале, в Петрограде, и об этом писали чужие люди.
— Когда он приедет, передайте ему привет. Обязательно передайте! — говорит Сергей и встает. — До свидания!
— Будьте здоровы, гражданин Радузев! Кланяйтесь папаше. Заходите, пожалуйста!
В горне снова поднимается вьюга. Радузев отходит на несколько шагов и оглядывается. «Когда все это было?»
Дни бежали быстро, он не заметил, как наступил конец ноября. Отголоски лета были в цвете неба, в запахе увядших трав, в полуденном тепле.
Шел в комнаты. Здесь лежали тени от цветов в больших крашеных кадках, от занавесей. Он поворачивал в дверях ключ и ложился на диван.
«Ничего. Больше ничего не надо. Фронт. Война. Плен. Бараки... далеко позади. Впредь человечество этого никогда не допустит».
Он перелистывал книжки стихов, нотные тетрадки. Музыка... Вот это настоящее... Только музыка. И Радузев садился к роялю, чтобы поведать ему о своей тоске, об одиночестве, о жажде немыслимого в жизни счастья.
Однажды ночью на веранде раздались тяжелые шаги. Игнатий в окно увидел вооруженную группу людей
— Сергей Владимирович! Пришли...
Радузев сел на постели. Потом встал, накинул инженерское пальто, Игнатий зажег свет.
— Открывай!
Радузев сбросил крюк и повернул ключ. Дверь осталась на цепочке.
— Что вам надо?
— Открывай! — выкрикнуло несколько голосов, и прежде чем он успел сбросить цепочку, дверь рванули. Цепочка лопнула.
— Сопротивляться?
Радузева оттеснили в коридор. Запахло знакомым: хлебом, кожей, потом.
— Что вам угодно?
Несколько человек прошло в столовую, остальные задержались в коридоре и на веранде.
— Мы от партизанского отряда. Боремся за советскую власть, против панской Центральной рады. Предлагается сдать имеющееся оружие. По революционному закону мы должны произвести обыск.
Говорил низенький плотный солдат, с пулеметными лентами крест-накрест. Папаха была велика, сидела низко, он то и дело сбивал ее назад, открывая густые брови. Солдаты разошлись по комнатам.
В столовую приплелся старик Радузев, от страха он пучил глаза и что-то бормотал невразумительное.
— Оружие я сейчас соберу! — сказал молодой Радузев и вышел. За ним пошли двое.
Он вынул из стола браунинг, снял со стены охотничье ружье.
— Больше ничего нет.
— Офицер? — спросил солдат в длинной кавалерийской шинели.
— Офицер. Да, вот еще есть сабля.
Радузев просунул руку за шкаф и достал шашку с анненским темляком.
— За садом? — спросил надрывным голосом старик, прийдя в себя. — За моим садом? А вы его садили? Смотрели за ним?
Должно быть, слова эти приготовлены были давно. Радузеву стало стыдно за отца.
— Папа... Прошу тебя...
— Он садил сад? Ты слышишь? — усмехнулся солдат в широкой папахе.
— Мой сад! Мой! Не отдам!
— Папа!..
— Да что с ним разговаривать! Больше оружия нет?
— Нет, — сказал Радузев.
— А с садом, — сказал солдат в папахе, — вопрос другой. В России давно земельная собственность перешла к трудовому народу. На Украине задержала Центральная рада. Но недолго им пановать. Кто с совестью, может сейчас передать обществу землю, не дожидаясь.
— Хорошо! — сказал Радузев, почувствовал, как что-то надорвалось у сердца...
И потом уже чаще, днем и ночью, приходили группами и целым отрядом, что-то требовали, искали, и Радузев с холодной пустотой в груди на все соглашался, лишь бы они скорее ушли и лишь бы отец не визжал неприятным голосом.
— Нет, он доведет нас до беды! — как бы ища сочувствия у Игнатия, сказал Радузев после одного посещения дома группой озлобленных солдат. — И зачем я сюда приехал?
В Престольном все настойчивее ходили слухи, что крестьяне поднялись против власти панов. В соседних уездах горели имения... Учинялись самосуды...