Тайга
Шрифт:
– Боже мой, как я тебя ненавижу!
– сказала она как-то в минуту откровенности.
– Ну почему, почему именно ты?
Горяев во время этих вспышек молчал, стараясь чемнибудь занять руки, он мог ее ударить, да, он знал, что им недолго осталось быть вместе и скоро все это кончится, но так же точно он знал, что всю свою жизнь она его незабудет, и со всегдашней своей тихой улыбкой смотрел на нее, точно на ребенка.
– Ну почему ты молчишь, скажи что-нибудь, не молчи!
– А что говорить, Лидок, все же сказано, я воинствующая серость, ты ждешь принца с алыми парусами, остается лишь узнать, когда мы встретимся. Как обычно, в пятницу.
– Никогда, - хотелось ей крикнуть-никогда я больше
И все же наступило время, когда она перестала приходить, и Горяев, хотя был готов к этому и приучил себя к этой мысли, потерял голову, часами простаивал у ее дома, почти преследовал ее. Он понимал, что этим ничего не исправишь, и не мог остановить себя, он чувствовал, что у него появился соперник, и во что бы то ни стало стремился увидеть его, но Лида избегала его, и ей удавалось ускользнуть от него, и ожесточение его нарастало, он должен Оыл знать, на кого его променяли, и в этом своем стремлении был злобен и жалок.
Горяев задремал незаметно и, как ему показалось, тот час открыл глаза, костер ровно горел, и темнота уже сгустилась, дальних стен провала не было видно. Горяев вскочил на ноги и в следующую минуту почувствовал судорожную длинную боль в сердце.
– Эй, послушай!
– донеслось сверху.
– Там есть ктонибудь живой?
Переждав, дав сердцу немного успокоиться, Горяев, стараясь не выдать волнения, отозвался:
– Слышу. Есть, провалился ненароком.
– У тебя все в порядке?
– высоким криком спросили сверху, и было странно слышать живой человеческий голос.
– Кажется, все.
– Сейчас веревку спущу. Черт, запуталась, ничего, у меня крепкая, капрон.
Горяев почувствовал, насколько взволнован человек наверху, испугался за какую-нибудь неловкость с его стороны.
– К провалу не подходи близко!
– предупредил он криком.
– За какой-нибудь камень привязывайся... Там у меня в мешке тоже веревка осталась, достань, одной, пожалуй, не хватит.
Прошло еще минут десять, прежде чем конец тонкой капроновой веревки оказался в руках у Горяева, он обвязался под мышками, еще раз все проверил, в последний момент ему стало жалко собранных зря дров, он засмеялся и крикнул вверх начинать подъем и, услышав утвердительный ответ, почувствовал натянувшуюся веревку и стал карабкаться на стену. Рукавицы он снял и засунул за пазуху, он уже не думал о том, что тот, чужой, может отпустить веревку где-то у самого верха, но на всякий случай лез так, чтобы в случае чего можно было грохнуться в глубокий снег, веревка то натягивалась, то ослабевала, цепляясь за малейшие неровности и выступы, Горяев время от времени отдыхал и давал отдохнуть Рогачеву. Примерно на полпути ему попался выступ, и он, предупредив Рогачева, отдыхал минуты две, все время чувствуя под собой пустоту и придерживавшую его сверху веревку, ноги подрагивали, и было жарко, даже изодранные о камень руки были горячими, вторая половина подъема оказалась легче, стена теперь не обрывалась отвесно, а шла кверху с нсбольшим уклоном, и подниматься стало проще, минут через двадцать Горяев отполз от края провала и долго лежал, приходя в себя, Рогачев, не теряя времени, стал рядом раскладывать костер, о чем-то спрашивал, но Горяев молчал, ему не хотелось говорить. Рогачев стал варить мясо, и в небе уже горели холодные, частые звезды, Горяев подошел к костру и сел, протянул к теплу руки, он никак не мог заставить себя взглянуть на Рогачева, но, когда мясо сварилось, Горяев, потирая руки, поднял голову.
– Вот такие дела, - скупо уронил он и сразу же увидел дико блеснувшие в свете костра глаза Рогачева.
– Они, дела, всегда такие, - непонятно отозвался Рогачев, раздумывая, что же ему делать дальше, после
Рогачев осторожно снял котелок с огня, достал мясо и заметил, как Горяев отвернулся.
– Послушан, ты, - сказал Рогачев с усмешкой в голосе.
– Давай, что ли, знакомиться. Меня Иваном звать, по фамилии- Рогачев. Тот самый, которого ты на днях чуть на тот свет не отправил.
– Ерунду не мели, - услышал Рогачев простуженный, низкий голос. Никого я на тот свет не отправлял... Ну, а с тобой как-то странно вышло, и лица не успел различить.
– А на тот свет всегда странно отправляют.
– Рогачев присвистнул, деля мясо на две части.
– У тебя кружка есть?
– Была. Меня Василием звать. Горяев.
– Может, и так.
Рогачев поел, но успокоиться не мог, над ним теперь было в льдистых искрах звезд небо, был свободный простор, иди куда хочешь, и в ужасающей тишине темнели в небе старые вершины гольцов, привычный и все-таки какой-то новый, по-другому воспринимаемый мир, провал в пятидесяти метрах от него все время чувствовался, и казалось, что из него порывами тянуло пронизывающим сквозняком.
– А ты бы меня ведь бросил там, случись наоборот, - Рогачев говорил убежденно, с каким-то детским обиженным удивлением, словно сейчас только уверился в этом, увидев собственными глазами Горяева. Он с любопытством, подробно и без стеснения рассматривал его и видел, что Горяев еще не пришел в себя и не знает, как ему держаться.
– Подлец ты невероятный, Горяев, - сказал он озадаченно и даже весело.
– Я вот тебя кормлю, пою, а ты меня чуть на тот свет не отправил. Вот тут ты мне и растолкуй...
– Не отправил же, что об этом поминать...
– Значит, не поминать, ишь ты, мягкозубый какой выпекался!
– удивился еще больше Рогачев, присматриваясь внимательней к своему неожиданному собеседнику.
– Напрасно привязываешься, случайно вышло, от неожиданности, закачалась на снегу большая, резкая тень Горяева.
– Кто же думал в такой пустоте наткнуться? Один шанс из тысячи, - Горяев все так же прямо глядел на Рогачева, стараясь не выпустить его глаз.
– Один раз не попал, а вторично, когда выпало, не смог, видишь. Слушай, ты прости меня, я сам не понимаю, что это со мной стряслось. Прости, ну вот прости, слышишь, я ведь только человек, не бог, ничего лишнего не хотел.
– Лишнего не хотел? Стряслось?
– переспросил Рогачев и крикнул: Хватит! Сядь ты по-людски. Что ты качаешься, как гидра? И без того в глазах рябит. Думаешь, кто-нибудь тебе поверит? Ты с меня дурачка не строй, мозги не завинчивай, высветился до самого донышка.
Горяев сел на место, взял рукавицы и спрятал в них замерзающие руки, сделал он это машинально и сидел, похожий на крючок, пригнув голову к коленям, он понимал, чувствовал, что ему важнее всего сейчас заставить понять именно этого человека, в которого он стрелял, который случайно оказался на его пути и был не виноват в этом.
– Ты действительно не виноват, Иван Рогачев, - машинально говорил он вслух свою мысль.
– В чужую шкуру не влезешь. Ты вот сидишь судишь меня, а по какому праву?
Что ты обо мне знаешь?
– Чего? Чего? Я сужу?
– запоздало изумился Рогачев.
– Ты, часом, не псих? Может, случайно не в ту дверь выпустили?
– Подожди, Рогачев, успокойся. Не псих, на учете не состою и ниоткуда не сбежал, - остановил его Горячев с возбуждением, у него все росло желание переломить сидя-- щего рядом, пусть совершенно чужого и ненужного ему человека.
– Ты послушай, это нам только внушили, что все вершины доступны, что жизнь как линейка... Как встал на дорожку-и на другом конце свои почетные похороны видишь, с оркестром, речами и орденами на подушках. Собачья чушь это, Рогачев, в жизни не так...