Тая
Шрифт:
Лена повернула голову направо и посмотрела на четко вырисовывающийся на фоне светлых обоев профиль Бориса, который спал рядом с ней. Широкие крылья его носа раздувались еще больше при каждом вдохе, приводя в движение усы и губы. Рот при этом был слегка приоткрыт, и можно было слышать, как он тихонечко свистит сквозь свои выпирающие вперед зубы. «В темноте он похож на бобра», – подумала Лена. От мужчины пахло потом, табаком и чем-то кислым. Лену передернуло. «Видимо он опять пил в кресле, когда я спала», – грустно констатировала она. То, что Борис не на шутку увлекся спиртным, она заметила не сразу.
На заводе с алкоголем было строго, и на мужчин, которые злоупотребляют, стучали свои же коллеги. Начальники, как правило, ни с кем не церемонились и увольняли незамедлительно. При всем при этом папа Лены
Чем старше Лена становилась, тем больше она убеждалась в том, что ни черта не умеет разбираться в людях. Она не была ни такой хваткой и пронырливой, как Белла, ни в меру осторожной и аккуратной, как Лиза, и уж тем более не такой сильной и уверенной в себе, как мама. Она не умела заводить подруг, и если с кем-то и сближалась, то неизменно оказывалось, что женщина, набивающаяся ей в друзья, на самом деле конченная стерва и сплетница, которая не упускала случая распустить грязные интриги за ее спиной. А их было предостаточно, если принять во внимание белобрысую и голубоглазую Таю, которая подрастала без отца в самой обычной интеллигентной семье… Более того, у Таи были фамилия и отчество дедушки, что вызывало еще больше поводов для пересудов. Пожалуй, масло в огонь добавляло и то обстоятельство, что эта самая обычная интеллигентная семья была еврейской, а глава семьи – покойный Лев Константинович Виельгорский – был самым ярким ее представителем. И, может быть, не будь у ее мамы Анны Аркадьевны такой прямой спины и такого количества красивых сумок и туфель, а у нее с сестрами таких темных волос и ярких глаз, наряду с золотыми медалями и красными дипломами, то и никто бы и не обратил внимания на маленькую светленькую девочку, которую воспитывают на пару мама и бабушка, но все вышеперечисленное было и ни коим образом не давало покоя завистливым мыслям окружающих… Разочаровавшись в дружбе в первый раз, а потом во второй и третий, Лена пришла к выводу, что проще вообще никого не пускать к себе в душу, чтобы потом не было еще более одиноко…
Будучи самой младшей из трех сестер, Лена всегда оставалась где-то в стороне. Родись она с каким-нибудь выдающимся талантом: глубоким голосом, склонностью к живописи или музыке, она, быть может, смогла бы превзойти своих предшественниц, но судьба, к сожалению, ничем таким ее не одарила: ни тяги к искусству, ни к чтению, ни даже к учебе у нее не было. И как бы она ни завидовала успеху своих старших сестер, но именно благодаря ему и следовавшим за ним элегантным шлейфом из безупречной репутации учителя относились к ней немного снисходительно, списывая ошибки на невнимательность и детскую рассеянность. И если среднестатистический студент работает первые два года на зачетку, чтобы потом три оставшихся зачетка работала на него, то Лене даже этого не приходилось делать. Видя фамилию Виельгорская, преподаватели все как один расплывались в довольной улыбке в ожидании четкой и свежей мысли, чего у Лены, к несчастью, никогда не было. Нет, она не была глупой или ленивой, и изо дня в день занималась уроками, чтением книг и заучиванием английских слов, но просто все эти простые операции, в отличии от ее сестер, давались ей с трудом, а что самое страшное – без особого удовольствия. Отчего Лена чувствовала себя большим пустым сосудом, который, как бы ни старались наполнить водой, все равно оставался пустым.
С миром любви дела обстояли еще хуже. Красивые и успешные парни, которые приходили к ним в гости, воспринимали Лену как младшую сестренку – ребенка, к которому питать какие-то серьезные чувства еще рано. Ребята со двора, знавшие всех троих по детским играм, были поделены на два фронта: тех, кто был втайне влюблен в немногословную и загадочную Лизу, и тех, кто демонстративно добивался внимания яркой и харизматичной Беллы. И будь она мудрее, она бы, быть может, обратила внимание на своих ровесников из класса, на тех, кто не был знаком с ее сестрами, но захватившая ее сердце обида сделала Лену не только пустой, но и слепой…
А потом Лена встретила Салавата. Ей так отчаянно хотелось,
Тысячу раз она прокручивала в голове то, что с ней случилось: представляла, как Салават вернется в их город, постучится к ней в дверь и на коленях будет умолять о прощении, мечтала, злясь на саму себя, о том, как он заберет их с Таей в Москву и будет хвастаться перед друзьями похожей на него, как две капли воды, дочерью. Лена ненавидела его так же сильно, как и хотела простить. Наблюдая за тем, как растет его дочь, ловя на себе ее взгляды и видя в них его, она каждый раз испытывала невероятную боль от того, что когда-то вызывало в ней такое неописуемое счастье. Каждый раз, когда она злилась на Таю, она злилась прежде всего на себя за то, что была такой слабой и такой наивной…
Сев на диван, на котором они спали с Борисом, Лена нащупала ногами тапочки и, засунув в них ноги, пошла на кухню ставить чайник. Открыв кран, она набрала холодной воды, чиркнула спичкой и повернула колесико от газовой конфорки.
В квартире было на удивление прохладно для начала осени. Женщина поежилась и накинула на длинную хлопковую ночную сорочку пушистый красный махровый халат с большим и широким поясом. Завязав его потуже, она подошла к зеркалу в ванной комнате.
В отражении на нее смотрело уставшее и грустное лицо женщины средних лет. Ее длинные волнистые волосы еще не тронула седина, но они тем не менее были тусклыми и безжизненными. Под глазами намертво залегли темные круги от хронического недосыпа, а на переносице появились первые признаки морщин. Две ровные вертикальные линии, предательски выдающие ее хмурый взгляд на окружающий мир.
«Дааа …Таким темпами тебя скоро будут принимать за Тайкину бабушку», – прошептала она грустно сама себе. «Сама виновата – с кем поведешься, от того унылости наберешься. Зато мужику своему будешь соответствовать, как нельзя лучше! Осталось только водку с ним по ночам глушить, и будет у вас самая идеальная семья…»
Лена умылась, нанесла легкими движениями кончиков пальцев на лицо сначала крем, а потом тон, стараясь при помощи последнего скрыть следы недосыпа. Затем она накрасила ресницы, по инерции подушила свои виски и запястья и, расчесав волосы, начала их завивать плойкой, укладывая их аккуратными упругими спиральками на плечи.
«Надо было бигуди на ночь сделать и не терять сейчас на это время», – проворчала она сама себе под нос.
Закончив с прической, Лена пошла на кухню, заварила свежий чай и сделала несколько бутербродов с сыром и маслом для себя и дочери. У Бориса с похмелья никогда не было аппетита.
«Пора ее будить», – подумала Елена, чувствуя, как в ней закипает раздражение от одной только мысли об этом.
Будучи по своей природе совой, Тая вставала по утрам тяжело. Лене приходилось ее тормошить, стаскивать с нее одеяло и чаще всего повышать голос. От чего неизменно просыпался Борис Сергеевич и принимался ворчать с нескрываемой злобой в голосе, как его это все достало, а Анна Аркадьевна, пытаясь защитить внучку, начинала слишком много суетиться, создавая лишь еще больше шума в непроснувшемся доме. В конце концов Лене пришлось несколько раз поссориться с мамой, прежде чем та согласилась не вставать по утрам, пока все не уйдут на работу или в школу, чтобы не накалять и без того накаленную обстановку в доме.
Женщина заглянула в комнату. Таю практически не было видно из-под одеяла, и лишь только маленькая торчащая пятка выдавала, что на диванчике кто-то спит. Мама лежала на своей кровати лицом к стене, отчего было непонятно, спит она или нет. Но Лена в глубине души понимала, что Анна Аркадьевна скорее всего не спит, просто гордость и обида на дочь не позволяют ей себя выдать.
– Таисия, просыпайся! – сказала она строгим голосом.
Тая не пошевелилась.
– Я сказала, вставай! – произнесла она еще жестче.