Тай-Пэн
Шрифт:
– Какого дьявола ты не предупредила меня, куда идешь?
– Ты бы не пустил меня, если б узнал, – резко ответила Мэй-мэй. – Я всегда с таким удовольствием навещаю ее.
К тому же, там я могу привести в порядок волосы и посоветоваться с астрологом.
– Что?
– У нее есть ужасная хорошая цирюльница, которой пользуются жены Дзин-куа. Уж-жасно полезно для волос. Эта женщина известна на весь Квангун. Очень дорогая. Астролог сказал, йосс хороший. Очень хороший. Но быть осторожным при строительстве домов.
– Ты запросто рискуешь жизнью, чтобы послушать прорицателей
– Ты ничего в этом не понимаешь, Тай-Пэн, – холодно ответила она. – Именно там я и узнаю обо всех слухах. У цирюлъницы. – Она взяла его руку и провела ею по своим волосам – Вот, видишь. Они стали гораздо мягче, нет?
– Нет! Не стали! Смерть господня, если ты еще хоть раз посмеешь уйги, не предупредив меня, куда ты направляешься, получишь такого шлепка, что не сможешь потом сидеть целую неделю.
– Только попробуй, Тай-Пэн, клянусь Господом, – ответила она. и ее глаза сверкнули, поймав его негодующий взгляд.
Он тут же схватил ее в охапку, невзирая на бешеное сопротивление, подтащил к кровати, задрал платье и нижние юбки и шлепнул ее пониже спины так, что зазвенела рука, а ее саму швырнуло на постель. Он никогда раньше не бил ее. Мэй-мэй как ветром сорвало с кровати, она бросилась к нему и злобно вцепилась в лицо своими длинными ногтями. Фонарь полетел на пол. Струан опять поднял ее и шлепнул еще раз. Она вывернулась у него из рук и полоснула ногтями по глазам, промахнувшись на какую-то долю дюйма и оставив на щеке глубокие царапины Он сжал ее кисти, повернул к себе спиной, сорвал с нее платье и все, что было под ним, и в третий раз ударил по голым ягодицам открытой ладонью. Она яростно сопротивлялась, ткнув его локтем в пах и опять вцепившись в лицо ногтями. Собрав всю свою силу, он прижал ее к постели, но она высвободила голову и вцепилась зубами в предплечье его левой руки. Он задохнулся от боли и вновь с размаху ударил ее по ягодицам. Она только крепче сжала зубы.
– Клянусь Господом, ты кусаешь меня в последний раз, – процедил он сквозь сжатые зубы. Ее зубы еще глубже вонзились в предплечье, но он специально не отдергивал руку. Его глаза стали влажными от боли, но он лишь хлестал Мэй-мэй все сильнее и сильнее, каждый раз по ягодицам, пока не заболела рука. В конце концов она разжала зубы.
– Не надо... больше... пожалуйста... пожалуйста, – прерывистым голосом пробормотала она и, беззащитная, заплакала, уткнувшись лицом в подушку.
Струан перевел дыхание.
– А теперь попроси прощения за то, что ушла без разрешения.
Ее багровые истерзанные ягодицы напряглись, и она вздрогнула, ожидая нового удара, однако он не поднял руки. Он знал, что нрав чистокровной лошади должен быть только укрощен, но не сломлен.
– Я даю тебе три секунды.
– Я... прости меня. Ты сделал мне больно. Больно, – рыдала она.
Он поднялся с кровати и, поднеся руку к свету, осмотрел рану. Зубы Мэй-мэй проникли очень глубоко, выступила кровь.
– Подойди сюда, – повторил он, но на этот раз его голос прозвучал как удар плетью, и она, вздрогнув, вскочила на кровати. Он не смотрел на нее. Торопливо
– Я не велел тебе одеваться! Я сказал, подойди сюда.
Она быстро засеменила к нему Ее глаза покраснели от слез, лицо было перепачкано размокшей пудрой и потеками туши.
Он положил руку на стол, куском ткани промокнул сочащуюся кровь и налил бренди в каждую ранку. Чиркнув спичкой, он передал ее Мэй-мэй.
– Опусти пламя в раны, в каждую по очереди.
– Нет!
– По очереди, – повторил он. – Человеческий укус так же ядовит, как укус бешеной собаки. Живее.
Ей понадобилось три спички, и всякий раз она плакала чуть-чуть громче, и к горлу подступала тошнота от запаха паленого мяса, но рука у нее не дрожала. И всякий раз, когда вспыхивало бренди, Струан скрежетал зубами и не произносил ни слова.
Когда процедура закончилась, он плеснул еще бренди на почерневшие ранки, а Мэй-мэй отыскала ночной горшок, и ее сильно вырвало. Струан быстро налил из чайника горячей воды на полотенце, легонько похлопал Мэй-мэй по спине и, когда приступ рвоты прошел, нежно обтер ей лицо горячим полотенцем и заставил ополоснуть рот остатками горячей воды. Затем поднял ее на руки, положил на кровать и собрался уходить. Но она прижалась к нему и заплакала тем глубоким, идущим от самого сердца плачем, который прогоняет из души всякую ненависть.
Струан качал ее на руках и успокаивал, пока она не уснула. Потом он вышел и сменил Брока в саду.
В полдень состоялся еще один общий сбор. Многие высказывались за то, чтобы уехать немедленно. Но Струан взял верх над Броком и убедил коммерсантов подождать до завтра. Они, ворча, согласились и решили перебраться в его факторию для общей безопасности. Купер и все американцы вернулись к себе.
Струан поднялся наверх.
Мэй-мэй приняла его со страстью. Потом они уснули, умиротворенные. Один раз оба проснулись на мгновение, и она прошептала, целуя его в полусне:
– Ты был прав, наказав меня. Я была виновата перед тобой, Тай-Пэн. Но никогда не бей меня без вины. Потому что когда-нибудь ты уснешь – должен же ты спать, – и тогда я убью тебя.
Среди ночи их покой был нарушен. В дверь громко забарабанили, и раздался громовой голос Вольфганга Маусса:
– Тай-Пэн! Тай-Пэн!
– Да?
– Быстро! Вниз! Скорее!
Теперь и до них доносился шум толпы, заполнявшей площадь.
Глава 7
– Отец предупреждал вас всех, черт бы побрал вашу слепоту! – выругался Горт, отвернувшись от окна и проталкиваясь через торговцев.
– Толпу мы видели и раньше, – резко возразил Струан – И ты знаешь, что толпа никогда не собирается сама по себе, это делается исключительно по приказу мандаринов.
– Да, но только не такая, – буркнул Брок.
– Всему этому отыщется какое-нибудь самое простое объяснение. Пока нам не о чем беспокоиться.
Площадь внизу напоминала потревоженный муравейник. Некоторые из китайцев держали в руках фонари, другие – факелы. Несколько человек пришли с оружием. И все они в один голос что-то кричали.