Тай-Пэн

Клавелл Джеймс

– Когда-нибудь это может случиться – и случится. – Струан выпустил тонкую струйку дыма и посмотрел, как она поднялась к потолку и растаяла в воздухе. – Если я когда-либо исчезну вновь, не предупредив тебя о том, куда я отправляюсь, жди меня сорок дней. Не больше. Это будет означать, что я или мертв, или не вернусь.

– Очень хорошо. – Кулум пытался сообразить, к чему клонит отец. – Почему ты уехал вот так вдруг?

– А почему ты разговариваешь с Тесс?

– Это не ответ.

– Что еще произошло за то время, пока меня не было?

Кулум отчаянно пытался понять

отца и не мог. Он питал к нему большее уважение, чем раньше, но сыновней любви уже не испытывал. В течение этой недели они с Тесс проводили за разговорами долгие часы, и он открыл в ней необыкновенную глубину. Они много говорили о своих отцах, пытаясь постичь этих людей, которых любили, боялись, а иногда и ненавидели больше всего на свете, но к которым устремлялись при малейшей опасности.

– Фрегаты вернулись с Кимоя.

– И что же?

– Они потопили и сожгли от пятидесяти до ста джонок. И больших и маленьких. И уничтожили три пиратских деревни на берегу. Может быть, они пустили ко дну By Квока, может быть, нет.

– Думаю, очень скоро мы это узнаем.

– Позавчера я побывал в твоем доме в Счастливой Долине. Сторожа... ну, ты знаешь, что на ночь там теперь никто не остается... так что, боюсь, в него вломились и сильно разграбили.

Струан спросил себя, добрались ли воры до тайного сейфа под кроватью в его спальне.

– Есть какие-нибудь хорошие новости?

– Аристотель Квэнс сбежал из Гонконга.

– О?

– Да. Миссис Квэнс отказывается в это верить, но все – вернее, почти все – видели его на корабле, том самом, который повез домой тетю Сару. Ты слышал о Джордже и Мэри Синклер? Они собираются пожениться. Это хорошо, хотя Горацио ужасно всем этим расстроен. Но и тут, однако, не все ладно. Мы только что получили известие, что Мэри очень больна.

– Малярия?

– Нет. Какая-то особенная нутряная хворь, приключившаяся с ней в Макао. Все это очень странно. Джордж вчера получил письмо от матери-настоятельницы католического ордена сестер-утешительниц. Бедняга переживает смертельно! Разве можно доверять этим паписткам.

– Что пишет мать-настоятельница?

– Только то, что она сочла своим долгом оповестить о болезни ближайших родственников Мэри. И что Мэри попросила ее написать Джорджу.

Струан нахмурился.

– Почему, черт побери, она не пошла в больницу к нашим миссионерам? И почему ничего не сообщила Горацио?

– Не знаю.

– Ты рассказал Горацио об этом?

– Нет.

– Как ты думаешь, а Глессинг стал бы это делать?

– Сомневаюсь. Похоже, они друг друга теперь вообще не выносят.

– Тебе лучше отправиться с Броками и выяснить, что с ней.

– Я подумал, что ты, наверное, захочешь получить вести из первых рук, поэтому я вчера отправил туда с лоркой сына Варгаша – Иезуша. Бедный Джордж не добился у Лонгстаффа увольнительной, так что я решил заодно помочь и ему тоже.

Струан налил им еще чаю и посмотрел на Кулума с новым уважением.

– Молодец.

– Ну, я же знаю, что она почти твоя воспитанница.

– Это верно.

– Кроме этого, остается, пожалуй, упомянуть лишь то, что несколько

дней назад было проведено расследование того происшествия с великим князем. Суд присяжных решил, что это был несчастный случай.

– А сам ты как думаешь?

– Ну, конечно. А ты разве думаешь иначе?

– Ты навещал Сергеева?

– По меньшей мере один раз в день. Он, разумеется, присутствовал на дознании, и... и говорил про тебя много хорошего. Как ты помог ему, спас ему жизнь и все такое. Сергеев никого не стал винить и заявил, что написал об этом в своем донесении государю. Он объявил при всех, что считает себя обязанным тебе жизнью. Скиннер подготовил специальный выпуск «Ориэнтл Тайме», посвященный расследованию. Я сохранил его для тебя. – Кулум протянул отцу газету. – Не удивлюсь, если ты удостоишься высочайшей благодарности от самого царя.

– Как Сергеев себя чувствует?

– Он уже ходит, но нога в бедре пока не сгибается. Мне кажется, он очень страдает, хотя я ни разу не слышал от него ни одной жалобы. Он говорит, что не сможет больше ездить верхом.

– Но чувствует он себя хорошо?

– Настолько хорошо, насколько может чувствовать себя человек, который безумно, страстно любит верховую езду.

Струан подошел к буфету и налил два бокала шерри. Мальчик изменился, подумал он. Да, очень изменился. Я горжусь своим сыном.

Кулум принял бокал, его отрешенный взгляд опустился на вино и застыл.

– Твое здоровье, Кулум. Ты справился прекрасно.

– Твое здоровье, отец. – Кулум специально выбрал это слово.

– Спасибо.

– Не благодари меня. Я хочу быть Тай-Пэном «Благородного Дома». Очень хочу. Но я не желаю торопить тот день, когда смогу надеть ботинки покойника.

– Я никогда так и не думал, – резко заметил Струан.

– Да, но я всерьез рассматривал такой вариант. И теперь я доподлинно знаю, что эта мысль мне не по душе.

Как, спросил себя Струан, мог мой сын сказать такое вслух и с таким спокойствием.

– Ты сильно переменился за последние несколько недель.

– Наверное, я начинаю узнавать себя. Это главным образом заслуга Тесс... ну и то, что я остался один на эти семь дней. Я вдруг понял, что пока не готов остаться один.

– А Горт разделяет твое мнение о ботинках покойника?

– Я не могу отвечать за Горта, Тай-Пэн. Я отвечаю только за себя. Я знаю лишь то, что ты в большинстве случаев оказываешься прав, что я люблю Тесс и что ты идешь против всего, во что веришь, чтобы помочь мне.

Струану вновь вспомнились слова Сары.

Он задумчиво поднес к губам свой бокал с шерри.

Роджеру Блору на вид было лет двадцать с небольшим; его лицо выдавало огромное нервное напряжение, глаза смотрели настороженно. Одет он был в дорогой костюм, но материя кое-где протерлась до ниток; и его невысокая фигура выглядела сильно исхудалой. У него были темно-русые волосы и голубые глаза, в которых читалась глубокая усталость.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Блор, – предложил Струан. – Я хочу знать, чем вызвана вся эта таинственность. И почему вы непременно решили говорить со мной наедине?