Тавриз туманный
Шрифт:
Ценные вещи были уже расхищены. Теперь выносили дрова, пустые банки и бутылки, хлеб, веники, детские игрушки и всякую мелочь.
Рядом с нами стоял какой-то мужчина. Он сам не участвовал в погроме, но все время повторял:
– Громите, громите этих безбожных, подлых сукиных детей!
– Кто это?
– спросил я Гасан-агу.
– Это - известный Келляпез-оглы. Будучи мальчиком, он приглянулся главарю этого района Аскеру Даваткер-оглы, который всячески старался взять его к себе. Наконец, защищая свою честь от Аскера,
Пока Гасан-ага рассказывал мне эту позорную историю, Келляпез-оглы руководил уже погромом дома брата мучтеида, Мирза-Али.
Итак, мы оказались бессильны в прекращении мародерства. Вызвать новые воинские силы мы не могли; мы боялись, что вызванные части присоединятся к грабителям.
Около Стамбульских ворот ожесточенные бои продолжались. Нам передавали о больших успехах наших частей, овладевших многими районами.
Мы опасались, как бы и там муджахиды не увлеклись погромом жилищ контрреволюционеров.
Узнав о погромах в районе мучтеидов, неприятель поспешно пополнил свои ряды и начал наступление, чтобы вытеснить нас отсюда. Положение наше было серьезное; многие муджахиды разошлись по домам, унося награбленные вещи, а оставшиеся совершенно растерялись от неожиданного появления врага.
Враг наступал упорно. Остановить его было невозможно, Приходилось отступать, так как в революционных войсках конницы не было, и неприятельская конница в открытом бою могла растоптать нашу пехоту или захватить ее в плен.
Кончились и бомбы. Остались только две у меня и одна у Гасана-аги. Перед неожиданно появившимся врагом мы спрятались за дверьми ближайшего дома. Гасан-ага бросил свою бомбу, и под прикрытием пыли и дыма муджахиды бежали; за ними побежали и мы. Когда дым рассеялся, конница опять пустилась за нами, и когда она уже нагоняла нас, я вбежал в ворота какого-то дома. Гасан-ага, бывший уже безоружным, присоединился к бегущим муджахидам. Я бросил одну из своих бомб, которая разорвалась в самой гуще наступавших и нанесла им большой урон.
Я выскочил, побежал вперед и снова спрятался в воротах, так как дальнейшее бегство было невозможно, меня все равно бы настигли. У меня оставалась последняя бомба, которую я и собирался бросить, а затем оставался наган с десятью патронами.
Когда оправившаяся от взрыва неприятельская конница вновь поравнялась со мною, я бросил последнюю бомбу и, скрывшись за дымом, побежал вперед. Преследователи остановились, думая, что за каждой дверью спрятаны бомбометчики.
Таким образом мы совершенно очистили занятые у неприятеля места. В революционном лагере чувствовался упадок настроения, как если бы мы потерпели поражение, или готовились к постыдной сдаче.
Я встретил Тутунчи-оглы, который искал меня. Он был весь черный.
– Мы все проиграли, - сказал он.
– У Стамбульских ворот тоже все рухнуло...
–
– спросил я встревожено.
Тутунчи-оглы рассказал, что и там начался погром и в то время, когда громили дом Гаджи-Мир-Багнр-Саррафа, контрреволюционеры вновь перешли в наступление и выбили нас оттуда.
На другой день на улицах Тавриза были расклеены краткие, но вразумительные объявления:
"Каждый муджахид, замеченный в грабеже, будет расстрелян на месте преступления"
О БОЛЬШЕВИКАХ
– Несмотря на неорганизованность революционных войск, Эйнуддовле все еще не верит в свою победу, - говорила Нина.
– Он решительно настаивает на выселении кавказцев из Тавриза. Открытое участие кавказцев в войне он приписывает хладнокровному отношению консула к интересам государства шахин-шаха. Поэтому сейчас в консульстве составляются списки кавказцев, проживающих в Тавризе. Особенно строго относятся к тем, кто прибыл недавно. Кстати, я давно собиралась спросить тебя...
– О чем?
– Не кавказец ли ты?
Я стал отшучиваться:
– Я еще не знаю своей родины.
– Как так? Почему?
– Потому что я еще не женат.
– Что это значит?
– спросила Нина с недоумением.
– У тюрок есть поговорка: "Родина жены станет твоей родиной". А я еще не женат и, следовательно, не знаю своей родины.
Нина рассмеялась, а потом серьезно спросила:
– Неужели тюрки придают женщине такое значение?
– А почему нет?
– Если бы так, и я была бы довольна.
Сказав это, Нина опять перешла к прерванному вопросу.
– Мне интересно, откуда ты, так как они будут штрафовать, арестовывать, высылать...
Нина достала блокнот и стала читать список кавказцев:
– Мешади-Гаджи Кавказлы, Ага-Али Карабаглы, Гасан-ага, Мешади-Гасан, Мамед-Али, Фарадж-ага, Мирза-Алекбер*, Абдулла Кавказлы и другие. Я боюсь, что в этом списке имеется и твое имя.
______________ * Мирза-Алекбер - видный деятель иранской революции. Родной брат редактора нашумевшего в 1906-1912 годах сатирического журнала "Молла-Насреддин" и крупнейшего азербайджанского писателя Джалила Мамед-Кули-Заде.
– Нет, - ответил я смеясь.
– Моего имени в списке нет, а если бы и было, ты не бойся - консул не посмеет арестовать нас, еще не настало то время. Что касается перечисленных тобой людей, то за малым исключением они все родились и постоянно живут здесь.
– Консул, - продолжала Нина, - разыскивает членов революционной партии, приехавших из Тбилиси и из Баку. Ты знаком с ними?
– Я много о них слышал, но лично с ними не знаком. Говорят, они очень интересные люди, закаленные в революционном движении. Не зная устали, они борются за рабочих и крестьян, против помещиков и капиталистов. Их лозунг земля крестьянам, фабрики и заводы рабочим.