Тауфик и Резеда

Кутуй Рустем Адельшевич

— У каждого своя доля. И у нас с тобой есть, и у Атиллы. На земле живем, стало быть, и доля есть.

— Корова Резеда… — начал было Тауфик и улыбнулся, вспомнив Хорунжия. Продолжил: — Один человек только мне поверил, что у меня есть корова Резеда.

— Смешной ты, и не надоело?

— Она отелилась, — сказал Тауфик.

— Кто? — округлила мать глаза.

— Теленок весь черный, а голова белая, — спокойно сказал Тауфик. Улыбался, как взрослый, проживший предостаточно человек.

— Сказочка опять, — вздохнула мать. — Спать давай ложись, пастух. Атиллу везде таскаешь. Он вроде покрепче стал. Косточки у него затвердели, не вихляется. Бычок!

С

тем и укладывались, поторапливая другой день.

Август постучал несильно дождями и затих в безоблачной купели. Подсушенная солнцем и мягким ветром земля приготовилась ловить листья. Березняк отпускал их бесшумными стайками. И воздух словно вызолачивался. Дни стояли светлые, слегка приглушенные сухостью и безветрием. И было непонятно, каким сумасбродным движением сносит с берез листья, а они вспархивали неожиданным потоком, кружили недолго, обтекая прохожих, и ложились под ноги спокойным огнем.

Тауфик поджидал на углу Азата. Задумался глубоко, следя за пролетающими вспышками листьев, и тут на удивление ему перелез через ограду Лядского сада всегда дисциплинированный Хорунжий, точно и его, как ненужную кожуру, откинула береза. Потому ли, что позади желтели ветви, он показался Тауфику особенно рыжим, беспокойным, со всех сторон окруженным воспламенившимися деревьями.

— Ты-то мне, братец, и нужен позарез. Привет!

— Привет!

— Редко видимся, а по одной дороге ходим. Соседи вроде. Скрытно живешь, и коровы твоей не слышно.

— Я ей мешок на шею привязываю, жует траву и помалкивает, — засмеялся Тауфик. Уж очень день был замечательный.

— Ждешь кого?

— Жду.

— Секреты хранить умеешь?

— Давай попробуем.

— И ни одной душе?

— Ладно, валяй.

— Это, если хочешь, пионерско-комсомольское поручение. И так можно сказать. Так: я тебе даю адресок, ты туда являешься — и наше вам почтеньице. Вручаешь записку — секрет, значит. Все понял? Уточняю, чтобы никаких неясностей. Разворачиваешься, уходишь. Слов лишних не надо, ответов-приветов. Простенькая задача, для тебя раз плюнуть без задумчивости.

— Рыжие всегда с секретом, сам сказал, — усмехнулся Тауфик. «Рано началась осень», — подумал, как вздохнул. — Кому вручать?

— Соне, ты же видел ее, небось, не спутаешь.

— Пиши адрес.

Хорунжий извлек из нагрудного кармана гимнастерки прибереженную бумагу. Покопался и нашарил карандаш с мизинец. Мелко-мелко на лоскутке вывел адресок, оттопырив губу, как прилежный ученик.

— Получай. Здесь неподалеку.

— Что же не сам?

— Ситуация, — сказал Хорунжий. — Выполнишь?

— Как в аптеке. Была бы дома.

— А ты вечерком, она любит на скамейке сидеть. Корову подоишь и отправляйся, какой труд.

— Ясно.

— Заглянешь потом в школу, доложишь. Я допоздна там, скоро сбор заиграем. А ты подрос! Как за уши тебя вытянули. И глядишь по-другому, попристальнее, что ли.

— Забот прибавилось с теленком, — сказал Тауфик. — Да и к зиме пора готовиться, сарай утеплять.

— Ну, трудись, трудись.

«А я и вправду подрос», — светло подумал Тауфик и посмотрел вдаль и выше за деревья. Хорунжий удалялся, засыпаемый листьями. Они чиркали по его спине. — «И липы желтеют. Мелкий лист скорее сгорает. Веткам, поди, не больно, новые народятся… Подрос, а! — пощупал грудь Тауфик. — Сам не заметил, Хорунжий теперь не сможет глядеть сверху вниз. Он-то как будто приуменьшается, а? И Абросим утречком глазами взбежал, как по ступенькам…» И так хорошо сделалось

Тауфику, ощутил он свою крепость, твердость напряженных мускулов, ремешок стянутый ощутил, свежесть в горле и свет, проливающийся по коже оголенных рук. — ощутил ясность, пробежавшую под рубашкой внезапным холодком, и сердце вздрогнуло, приблизившись к руке, задержалось точно на краткий миг, прослышивая шорохи и всплески наружного мира, и вдруг ударило полно, широко, разгоняя гул по телу. И еще, и еще через обмирающие паузы вздоха. Это было ни с чем не сравнимое, небывалое ощущение собственного роста, упругости выпрямленного стебля, острого взгляда ястреба, спружиненной мощи тигра и свободного слуха летящей птицы одновременно. Вот какая невероятная сила просияла в нем желанием жизни. Его будто подбросило от земли — он не успел напрячься, сорвало словно. Замелькали мимо деревья, вспорхи листьев, прутки ограды, — он и глазом не приметил, как миновал проулок до перекрестка на одном вдохе и выдохе, полоснул по нему, как сам легонький листок, и, развернувшись, принял на лицо солнце, обжегся об него, но не зажмурился — и опять оказался на прежнем месте, точно и не отрывался со старого следа.

— И-их ты! За кем гнался? — подоспел сзади Азат. — Я гляжу, мчишься, как паровоз, что это с тобой?

— Сам не знаю, будто поджег меня кто. Порох вот здесь вспыхнул.

Тауфик расправил ладонь на груди.

— А на спине крыло вытянулось. Потрогай.

Взялся Азат крыло выискивать и защекотал по ребрышкам ошалевшего дружка. Заливаются оба, не удержать.

— У меня секрет есть, — сказал Тауфик.

— Вот ты и разогнался.

— Не мой секрет.

— Чей же тогда?

— Хорунжия.

— Он давно засекреченный, пожар на голове.

— Вечером передадим, — сказал Тауфик. — Не станет секрета. И больше не спрашивай, придержи любопытство.

— Как хочешь, — хотел обидеться Азат, но полненькие щеки его лопнули, и на свет появилась еще одна улыбка. — Конечно, я секреты люблю. Кто их не любит. Хорошо свой секрет иметь, а не чужой. На что мне…

Душистый табак окружал Соню робкими стеблями. Белые головки цветов приподымались к ночи, как будто радовались наступившей тишине. Они скорее были похожи на маленькие граммофончики, так бы определила Соня, если бы ее кто-то спросил о цветах. Последнее время она засиживалась на лавочке, совсем как старушка, ослабев руками. Набрасывала платок от сырости.

Вечерний попив был обильным, и земля влажно чернела, потому запах никуда не уходил, а стоял в воздухе низким облачком, клубясь холодным паром. Облачко постоянно насыщалось, струилось душистым запахом, и сама Соня, надышавшись, пахла этой легкой вечерней свежестью. Точно так же, как невидимые струи, восходили и мысли Сони из глуби ее озябшего существа. Она перестала пугаться темноты, вслушиваясь в нечто большее, чем своя привычная жизнь.

Кто-то встал за калиткой, отогнув нависший куст шиповника. Соня подождала немного и спросила:

— Кого-нибудь ищете?

— Тут вам записка. Велено передать.

— Вот как!

Они узнали друг друга.

Засветив фонарик. Соня вычертила лучом фигуру мальчика.

— Это, кажется, у тебя корова Резеда?

— У меня. Берите записку, и я пойду.

— Погоди. Присядь ненадолго. Может, и ответ потребуется.

— Не потребуется, — сказал Тауфик. — Передать только.

Но прошел к скамейке и послушно сел.

Она читала, прислонившись к пучку света. Он видел освещенную белую руку, подрагивающую бумагу.