Татуиро (Daemones)

Блонди Елена

Снимал, как, поднеся себя к мокрому песку, вдруг, пушечно выстрелив, расшибается прозрачный вал, и взрывом летят вверх и в стороны дикие кусты и деревья, мгновенные сады кипящей пены.

Снимал…

— Вась? Что там? Видишь?

Прозрачную толщу вдруг пронизали стрелы темного серебра, взблескивая солнечной кровью на длинных изгибах. Десятки узких стрел. …А если волны такие огромные, то… какого же размера?…

— Рыбы, — крикнул за спиной Васька, — приходят, редко. Сымай, потом расскажу!

Витька

щелкал, совсем не думая о том, что получится. Глазом пристыл к окошку и нажимал на спуск, секунду после свирепо жалея, что, пока пишется снимок, он эту секунду пропускает, не видя изгибистых тел, стремительных и, как сама волна, так же неумолимых в движении своем.

И вдруг, среди узких рыб — откинутое лицо, струи темных волос по плечам и спине, вытянутые в видоискатель ладони.

Отлип от глазка, зашарил взглядом по волнам:

— Там Наташа? Смотри! Сестра твоя — там!

На мгновение, пока волна становилась вертикально, показалась в толще стоящая женская фигура, прогнутая, со сведенными над головой руками. И быстро, попадая в ритм волны, качнулась, по-змеиному поведя головой, поменяла положение тела, мгновенно став похожей на рыб вокруг себя, и вал понес ее в толще, как в солнечном янтаре, прямо на него.

В грохоте воды растворились беспомощные мысли о том, что — рыбы, куда они, когда волна расшибается? И Наташа — куда?

Додумать не успел, огромная волна ухнула о песок, взорвалась и в бешеной круговерти Наташа упала почти ему под ноги, в шипящей пене поднялась было на локтях, но руки задрожали и она ткнулась лицом в живой, крученый уходящим морем песок.

Больно стукнув по боку, проскочил под локтем Вася, ухватил сестру за скользкие локти, пыхтя и пятясь, потащил от воды. Пальцы скользили по мокрой коже. Обернул снизу покрасневшее лицо, крича:

— Помоги, щас волна!

Сверху, уже нависая добродушно-безжалостным китом, грохотало.

Витька подхватил русалку подмышки. Ее голые ноги ползли по песку, оставляя глубокие борозды, но он тащил и тащил, и, наконец, сел с размаху на сухое, и Наташа — лицом в его колени, со спиной, облепленной до самых ягодиц мокрыми волосами.

Рухнула следующая волна, и от следов на песке ничего не осталось.

Витька сидел, держа ее руками за мокрые плечи. Васька, в двух шагах от пены, тоже свалился, утирая лицо. Опережая вопрос, прокричал в грохоте:

— Сюда бабы наши ходят и девки, счастья себе наныривают, с рыбами. Только — летом, а эта — вот…

Наташа зашевелилась и перевернулась на спину, ерзнув головой по коленям. Глаза раскрылись в небо, и из них стало уходить стекло. Запрокинула лицо, медленно, так, что натянулись жилы тонкого горла; улыбнулась Витьке и снова прикрыла глаза, кинув по песку руки

ладонями вверх.

— Сейчас, мальчики, сейчас…

Солнце уехало краем за горизонт, туда, за прозрачные стены воды. Воздух темнел и проснулся резкий ветер.

— Васечка, — сказала, не открывая глаз, — сбегай за камни, одежу принеси, холодно.

С темнотой звук прибоя стал мягче, и, через несколько минут остался лишь тихий рокот — шепотом после бешеного грохота заката. Волны становились ниже, спокойнее. Еще поднимаются, серея в сумеречном свете, но стали обычными, какие всегда бывают после шторма.

Наташа села, опираясь на руки. Посмотрела в сторону камней, куда отправила брата.

— Витя, подай куртку, — попросила быстрым шепотом.

Кивнув, накинула принесённую куртку на мокрые плечи и полезла во внутренний карман. Блеснуло в последних лучах фигурное стекло. Зубами, привычно дернув головой, выдернула пробку, сделала несколько больших глотков, и, закашлявшись, сунула бутылку Витьке:

— Спрячь к себе, а то Васька… Эх, не успели!

Появившийся из сумерек Вася швырнул на песок охапку одежды.

— Дура, — закричал, выхватывая у Витьки бутылку, бросил на песок. Придавливая ногой, бешено топтал, а та уворачивалась, мокро отблескивая, отпрыгивала, как живая.

— Дура дурацкая! Зачем? Ну, полезла к рыбам, а водку зачем?

Схватил грязную бутылку, огляделся, подыскивая, верно, камень, чтоб ахнуть в осколки, не нашел и, размахнувшись, закинул в тускнеющие волны. Мелькнуло стекло и вода проглотила его.

…Сел, уткнул лицо в колени, отгородился от всего, закаменел спиной.

— Не шурши, братишка, — сказала Наташа новым голосом и вдруг встала перед Витькой, блестя обнаженным животом над темным треугольником лобка, подняла руки и прихватив горстями волосы, повела вверх, пропуская пальцы сквозь подсыхающие на зябком ветерке пряди.

— Ну, мастер? Хороша ли фигура? — голос вплетался в сонное мурлыканье успокоенных волн, по светлой коже лился свет. Луна вставала из-за черных скал, вываливалась налитым выменем, казалось — протяни палец, ткни и прорвется темная пульсирующая пленка, хлынет на землю и воду багровое лунное молоко.

Подчиняясь лунному свету, Наташа будто плыла, откидывая голову, изгибала руки, подавала в сторону плечи и тогда округлое бедро окуналось в свет. Подошла вплотную…

— Хочешь? — промурлыкала, — сегодня приду? И — завтра. Хочешь?

Он бросил взгляд на каменную спину Василия. Глянул на круглые плечи и тут же отвел глаза, вспомнив, как во сне о жаре маячил за спиной Вася и нельзя было с Наташей, не по-людски это…

— Уже оделась бы, а? Зима ведь. Кашель и все такое… А еще идти по темноте.