Татуиро (Daemones)
Шрифт:
— Ты думал, убила она меня, да? — лицо приблизилось быстро, как упало прямо к глазам и Витька задержал дыхание, боясь, что во сне придут запахи чужих сигарет из золоченой пачки, водки и старого тряпья в степном домике.
— Карпатого убить не просто. Ой, не просто. Девки твои, они ведь и мои, понял, братуха? Лада твоя, цыпленок, я ее зажимал еще на переменах, школьница была, а глазками все в мою сторону стреляла. И гадюка твоя, забыл, со мной вместе дралась? Лежать бы тебе в снегу собачьим фаршем, подковочки знатные у мальчиков были, если б не мы. Яйца-то целы?
«Надо петуха», медленно подумал Витька, и в лунном свете
Две чужих пятерни растопырились у самого его лица, мазнула по щеке холодная жесткая ладонь, другая уперлась в лоб и Витька затылком утонул в подушке.
— Дурак же ты. Ну, проснись, если хочешь! Ну?
От жесткого тычка заболело лицо, он взмахнул рукой, отбивая, и раскрыл глаза, вдохнул сухой, как песок, воздух. Сел. Посмотрел на свои темные руки, вытянутые по одеялу. Оглядел пустую комнату. Выдохнул медленно, слушая сердце за ребрами.
Луна вытягивала свет по складкам занавеси на книжных полках, трогала белым пальцем блестящие макушки предметов — кнопку на тикающих часах, головку фарфоровой балеринки, плечико вазы с сухими цветами.
Спустил ноги на пол и, встав, прошлепал к окну, потянул занавеску. Луна отдернула пальцы, белесые точки померкли. Через темное стекло увидел, сыплет снег, шепотом, крупно кладет себя на черную землю и не тает пока. Совсем уже скоро — Новый год. Вот снег идет и луна светит, значит, слепой ночной снег и если выйти под него — что будет? Слепой дождик приносит удачу, а что несет ночной снег, слепой от лунного света? Такие сны?
Возвращаясь к постели, помедлил и пошел к дверям, на которых висело зеркало. Висело, собрав из темноты посеянный в нее луной и снегом свет и потому было видным, белесым. С его черным силуэтом в центре. Свет включать не стал, просто подошел убедиться, что сам, один и рядом — никого.
Из зеркала смотрел на него Карпатый, ухмыляясь извилистой улыбкой, гладил прильнувшую к бугристому плечу змеиную голову. Снова держал жесткой ниткой взгляда прорезанных монгольских глаз.
— Ну? Понял, умник? Мы вместе, навсегда. Ты, я и змеиная наша девочка. Было бы две телки, но та нас бросила. Кинула. Но мы и втроем его сделаем.
Витька, глядя в глаза отражению, стал поднимать руку. В белесом отсвете зеркала пальцы казались слабыми и тонкими.
— Дурак! — губы отражения зазмеились и снова потекла из угла рта черная струйка крови:
— Слабак ты. Зассышь. С ним надо — как я, понял? Вместе мы — сила. Стой!
Тенькнул неподвижный воздух и потекла по руке боль, горячо и щекотно. Витька нажал сильнее, не имея сил отвести глаза, давил на жесткую невидимую нить, связывающую их взгляды, резал ребро ладони, думая, вот сейчас до кости и потом — что? Но тенькнуло снова, хлестнув звуком по уху, и узкие глаза отражения закрылись, как слиплись, потерялись на белом лице, темнеющем постепенно.
Зажмурившись от боли, Витька сунул в рот край порезанной ладони, передернулся от вкуса. И понял с облегчением — сумел оторвать взгляд. Задышал глубже, хватая воздух ртом. Открыл глаза и посмотрел в отражение. В свои — широко раскрытые, блестящие, почти круглые. Смягченный занавеской свет чиркал по ряду испачканных кровью зубов. Сказал себе в зеркале:
— Я. Справлюсь. Сам. Какой есть.
И пошел в горячую постель, свалился, разбросав ноги поверх одеяла.
— Ну? А ты что же? И мне и ему, что ли?
— Решшаешшь ссам. Он — в тебе, твоё…
Устраивая ладонь так, чтоб не пачкать постель, ребром кверху, придержал другой рукой.
— Ну, видишь, решил.
— Ссспи…
38. БЕШЕНАЯ ВОДА
Поздним утром Витька долго лежал, думая о чем угодно, лишь бы не о том, что придется вставать, идти из комнаты, открывая скрипучую дверь, крашеную белой краской так густо, что все поперечные планочки казались лепленными из зефира. На двери — квадратное зеркало. И не проскочишь мимо, все равно взглядом упрешься. Задернутые занавески погружали комнату в белесый полумрак, видно снег не стаял.
А вставать надо: сунуть ноги в растоптанные кроссовки, пробежать, шипя от холода, черной тропинкой в огород, к будке из старых досок. Внутри она обшита картоном, в ней смешно уютно и не пахнет ничем, кроме старой сухой бумаги, в поселке у деда тоже вот так. И точно так же на картонной стене, рядом с рулончиком туалетной бумаги, есть длинный гвоздь с нанизанными на него газетными квадратами.
Витька встал. Натянув джинсы, пошел к окну. Снег и правда, лежал, будто пришел по заказу, спохватившись, что хоть и юг, море, Крым, но ведь Новый Год и надо побыть немножко, несколько праздничных дней. Был он мокрый, лепился по деревьям неровными пухлостями. И когда, испугавшись мелькания занавески, взлетели в саду воробьи, посыпался вниз бесшумными комками, обнажая черные ветки. Тихо за окном. А с другой стороны, через коридор, по-дневному шумела Лариса, уверенно ходила, звякала, хлопала дверцами печи. В громкости, показалось Витьке, содержался упрек. О Ларисе тоже думать не хотел, мысли ходили, как в тесной клетке, и стенки ее все сужались по мере того, как отбрасывал одно, второе, третье, о чем не желал думать. Риту в спортзале, Яшу на склоне, Наташин японский халат и запах коньяка от него, Ваську с его чудовищно подтвержденной правотой, Ларису с босыми ногами на зимней траве…
Выругался шепотом и пошел к двери. В зеркале, специально задержавшись, осмотрел нахмуренное лицо, примял рукой лохматые волосы и, мельком увидев ссадину поперек ребра ладони, не стал о ней думать тоже. Открыл визгнувшую дверь. Сунул босые ноги в кроссовки, ждущие в коридоре.
Перед тем, как выйти во двор, заглянул в кухню. И уцепился покрепче за скользкий косяк двери. Лариса подняла голову, окровавленными руками придерживая над тазом свернутую в кольцо тушку пиленгаса. Сверкал нож, сверкала монетками чешуя — везде, на ладонях, фартуке и на щеке, под свесившейся прядью. Белое брюхо рыбины, разрисованное красными разводами, кололо Витьке глаза.
— Горазд ты спать, иди сюда, поправь мне волосы за ухо, а то руки все в рыбе.
Он уже оторвал руку от косяка, чтоб проговорить доброутро и уйти, скорее, на чистый снег, белый, как это брюхо, но без крови на нем. И вот…
Подойдя, заправил ей за ухо длинную прядь, стараясь не глядеть, как шевелится рука во вспоротом брюхе, чавкая пальцами внутри. Но видел. И одновременно видел другую, длинно висящую рыбу и в ее разваленном брюхе — черную голову с венцом острых зубов.
— Да нормально все, парень, — Лариса улыбнулась, чешуина со щеки упала на край таза, — ну? Что же теперь, и рыбу есть не будешь? Держись, бери пример с Васятки.