Тараумара
Шрифт:
Они отвели меня к жрецам, которые излечивают сном и которые говорят после того, как увидят сон. «Жрецы Сигури, то есть танца Пейотля, нехорошие, — сказали мне. — От них не будет толку. Возьмите этих». И они подтолкнули ко мне стариков, которые вдруг согнулись пополам, заставив странным образом бренчать амулеты, спрятанные под одеждами. Я понял, что имею дело с фокусниками, а не с колдунами. Впрочем, я узнал, что эти фальшивые жрецы были близкими друзьями смерти.
В один прекрасный день это бурление успокоилось без криков, без споров, без новых обещаний с моей стороны. Как если бы все это было составной частью ритуала и игра продлилась достаточно.
Конечно, я забрался в горы к индейцам
Мне казалось, что я уже достаточно настрадался, чтобы мне воздали хоть малой толикой реальности.
Однако когда день стал клониться к вечеру, перед моими глазами возникло некое видение.
Передо мной было Рождество Иеронима Босха, правильно расположенное и ориентированное, со старым навесом перед хлевом из расшатанных досок, с пламенем Ребенка-Царя, горевшим слева, между животными, с фермами тут и там, пастухами; на первом плане были другие животные, которые блеяли; а справа — танцоры-короли. Короли с зеркальными коронами на головах и пурпурными прямоугольными мантиями на плечах — по правую руку от меня на картине, как Волхвы Иеронима Босха. [16] И вдруг, когда я оглянулся, до последней минуты сомневаясь, что я наконец увижу, как придут мои колдуны, я заметил, что они спускаются с гор, опираясь на длинные посохи, в сопровождении жен — с большими корзинами; помощники несли кресты пучками, как метелки или ветки деревьев, а зеркала сверкали, точно просветы неба между всем этим снаряжением — крестами, пиками, лопатами и стволами деревьев без ветвей. Все сгибались под тяжестью этого необычного снаряжения, и жены колдунов, как и их мужья, опирались на длинные посохи, которые были на голову выше их самих.
16
В постскриптуме к письму Жану Полану от 4 февраля 1937 г. Арто просит не публиковать «Страну волхвов» в «Нувель Ревю Франсэз» и добавляет, что он намерен ее переписать. Однако этот отрывок «Танца пейотля» содержит одну из главных идей «Страны волхвов».
Костры поднимались к небу со всех сторон. А внизу уже начались танцы; и перед этой красотой, наконец-то осуществленной, этой красотой сияющего воображения, подобной голосам в освещенном подземелье, я почувствовал, что мои усилия не напрасны.
Наверху, на склонах огромной горы, которые ступенями спускались к деревне, был вычерчен круг. Женщины, стоявшие на коленях перед своими каменными чашами, растирали Пейотль грубо, но тщательно. Помощники принялись утаптывать круг. Они его утаптывали добросовестно и во всех направлениях; затем разожгли в середине круга костер — его раздул ветер, спустившийся вихрем с вершины.
Днем были убиты два козленка. И теперь, на одном из стволов с ветками, обрубленными так, что получился крест, я увидел легкие и сердца животных, раскачивающиеся под порывами ночного ветра.
Другой ствол, также с обрубленными ветками, стоял рядом с первым, и огонь, зажженный в середине круга, то и дело покрывал его бесчисленными отблесками — что-то вроде пожара, на который смотришь сквозь несколько толстых стекол. Я приблизился, чтобы определить природу этого очага, и заметил невероятное сплетение колокольчиков, часть из которых была сделана из серебра, а часть — из рога. Они были привязаны кожаными ремнями и тоже ждали своего момента, чтобы принять участие в ритуале.
С той стороны, откуда встает солнце, индейцы воткнули в землю десять крестов различной величины, но расставили их симметрично; к каждому кресту они прикрепили зеркало.
Двадцать восемь дней кошмарного ожидания после опаснейшего отказа от наркотиков, наконец-то завершились
Десять, Числом десять, как Невидимые Хозяева Пейотля в Сьерре.
И среди этих десяти: Мужское Начало Природы, которое индейцы называют Святой Игнатий, и его женская половина — Святой Николай!
Этот круг будто обведен запретной зоной: туда не отважится войти ни один индеец.
Рассказывают, что птицы, случайно залетевшие в этот круг, падают, а беременные женщины чувствуют, как разлагается в них плод.
История мира присутствует в круге этого танца, ограниченного двумя солнцами: тем, которое опускается, и тем, которое встает. И только когда солнце опускается, в круг входят колдуны, и танцор с шестьюстами колокольчиками (тремястами роговыми и тремястами серебряными) испускает крик лесного койота.
Танцор входит и выходит, однако не покидает круг. Он непринужденно движется внутри боли. Он погружается в нее с какой-то устрашающей отвагой, в ритме, который, поверх танца, словно рисует Болезнь. И кажется, будто он то показывается на поверхности, то исчезает в движении, которое заклинает неизвестно какие темные силы. Он входит и выходит: «выходит из дня, в первой главе», как сказано о Двойнике Человека в «Египетской Книге Мертвых». Поскольку это движение вперед по болезни — путешествие, спуск, чтобы СНОВА ВЫЙТИ В ДЕНЬ. Он кружится на месте в направлении лучей Свастики, всегда справа налево, сверху вниз.
Он подпрыгивает со всем своим грузом колокольчиков, словно с роем обезумевших пчел, склеенных друг с другом вперемешку, в потрескивающем и бурном беспорядке.
Десять крестов в круге и десять зеркал. Одно бревно, на котором — три колдуна. Четыре помощника (двое Мужчин и две Женщины). Танцор-эпилептик и я сам, для которого проходит этот ритуал.
У ног каждого колдуна одна ямка, в глубине которой Мужское и Женское Природы, представленные гермафродитными корневищами Пейотля (известно, что они походят на очертания и мужских, и женских гениталий), спят в Материи, то есть в Конкретном.
И эта ямка, с деревянным или глиняным тазом, опрокинутым над ней сверху, вполне убедительно изображает Мировую Сферу. На верхней части этого опрокинутого таза колдуны растирают смесь или расчленяют два принципа, две основы, и они растирают их в Абстрактном, то есть в Основе. В то время как внизу — оба эти принципа, уже воплощенные, отдыхают в Материи, т. е. в Конкретном.
И в течение всей ночи колдуны восстанавливают утраченные связи, жестами выписывая треугольники, которые странным образом обрезают воздушные перспективы.
Между двумя солнцами двенадцать времен и двенадцать периодов. И движение вокруг всего, что копошится около костра, в священных пределах круга: танцор, рапы, колдуны.
После каждой фазы танца колдуны проводят испытания физического воздействия ритуала, эффективность своих манипуляций. Торжественные, церемонные, в жреческих облачениях, они сидят в ряд на своем бревне, покачивая рапы, словно младенцев. Из какой идеи какого забытого церемониала пришло к ним значение этих легких покачиваний, этих низких поклонов, этого движения по кругу, когда они считают шаги, крестятся перед огнем, приветствуют друг друга и выходят?