Танкист

Корчевский Юрий Григорьевич

Павел же не отрывался от смотровых щелей. Самоходка справа вела артиллерийскую дуэль с T-IV, довольно ловко и умело маневрирующим на поле боя. Видно, механик на «немце» был опытный, тёртый калач.

Ещё один танк стоял неподвижно, но ствол его смотрел на самоходку Павла. «Сейчас выстрелит, добить хочет», — мелькнуло в его голове.

— Быстро из машины! — скомандовал он и через открытый люк вывалился на моторное отделение, а с него — на землю. Сергей замешкался, и в это время «немец» влепил в самоходку

ещё один снаряд. Из открытых люков машины сразу повалил дым, как из паровозной трубы.

Павел вскочил и побежал в сторону. Огонь быстро доберётся до боеукладки, и рванёт так, что мало не покажется.

Так и случилось. Сначала прозвучал небольшой взрыв, и из люков выплеснулось пламя. «Гранаты в подсумке взорвались», — сразу определил Павел. А через мгновение сдетонировали снаряды.

Горячей взрывной волной Павла отбросило в сторону, проволокло по земле. От обмундирования остались только лохмотья.

Он присел, осмотрел себя. Царапин и ссадин полно, но кровоточащих ран не видно, и боли нет.

Бросил взор на самоходку. Боевую рубку разворотило по сварным швам, пушку с маской вырвало из крепления, и она валялась впереди самоходки.

Павел встал. Его слегка пошатывало.

К нему подбежал самоходчик в комбинезоне и шлемофоне.

— Жив?

— Живой.

— Что-то я лица твоего не помню. Ты из какой батареи?

— Я не ваш. Я из агитационного взвода. Нашу машину «ишаками» накрыло, успели выбраться. А ваш экипаж под мины попал, всех наповал. Тут немцы в атаку пошли, вот я и залез в самоходку.

— Лучше не ври, парень! А кто же стрелял из пушки и вёл машину?

— Да я же! Я танкистом был, на «тридцатьчетвёрках» воевал.

— Понятно, — протянул самоходчик и тут же недоверчиво спросил: — Один, что ли?

— Нет, со мной ещё один боец был. В самоходке остался.

— Я ведь видел, как вас подбили, как ты выбирался. Удивился ещё. Мои ребята в комбинезонах, а ты в пехотном обмундировании. Коли танкист, чего ты в этом взводе? Давай к нам! Воевать умеешь: два танка сжёг, да каких! «Тигр» — серьёзный зверь. Иди к нам, в самоходчики!

Павел повернулся к спецмашине. Она была разорвана в клочья, водитель и радист погибли в кабине. Сергей сгорел в самоходке. Если он в свой взвод не вернётся, все подумают, что и он в машине погиб. Но у него нет никаких документов; если он уйдёт к самоходчикам и там обман раскроется, командиру батареи несдобровать. Подводить офицеров ему не хотелось.

Офицер принял его размышления за колебания.

— Чего раздумываешь? Много немцев сдалось в плен после твоей передачи? Вот то-то и оно! А у меня экипажей не хватает! Сам видел: были и самоходка, и экипаж, а теперь ребята мёртвые лежат, и от самоходки одно горелое железо.

Павел решился.

— У меня судьба сложная, я в плену был.

Офицер

немного подумал.

— Вот что. Я всего-навсего командир взвода. Давай поговорим с командиром батареи. Как он решит, так и будет. Только до времени экипажу о своём пленении не говори. Пошли к машине.

Павел и комвзвода пошли к машине. Офицер залез в боевую рубку, а Павел устроился на тёплом моторном отсеке.

Самоходка дёрнулась, развернулась, заехала за холм и остановилась у тел погибшего экипажа. Тела погрузили на моторное отделение.

— Не гоже ребят бросать, надо на батарею доставить и похоронить по-человечески.

С другого участка фронта привезли ещё один погибший экипаж. Батарея занялась похоронами. Рыли могилы, хоронили, после — ужин в виде поминок. Выпили по сто грамм фронтовых, или, как их называли — «наркомовских». Павел подозревал, что выпили больше. Сам видел, как из фляжек в стаканы наливают. И правильно делают — парни между собой знакомы были. Ещё утром разговаривали, и вот — похороны. И хотя на войне к смерти привыкают — она всё время рядом ходит — потеря боевых друзей оставляет на сердце зарубки.

До Павла очередь дошла уже поздно вечером. Экипажи разошлись по землянкам — устали за день, — когда знакомый офицер нашёл его.

— Пойдём. Я комбату рассказал о тебе, поговорить надо.

Комбат занимал небольшую деревенскую избу, и был уже немного пьян.

— А, про тебя Савелий рассказывал. Садись, выпей с нами за упокой души. Ты же на самоходке воевал?

— Пришлось.

Комбат разлил из фляжки водку в три стакана, и они выпили, не чокаясь.

— Ты кто?

— Был сержантом, командиром танка. Под Прохоровкой воевал, танк подбили, — и Павел в сжатом виде рассказал свою историю.

Офицеры сидели с ошарашенным видом.

— Ну ни хрена себе! Прочитал бы в газете — ни за что бы не поверил. Давай выпьем!

Комбат налил ещё. Они выпили, Павел закусил куском хлеба. Боялся — поведёт его на голодный желудок, и сочтут его рассказ пьяными бреднями.

— И что, на самом деле лейтенанта присвоили, и на «Тигре» воевал? — никак не мог поверить комбат.

— Как на духу. За что и переведён был во взвод агитации и пропаганды переводчиком.

— Скажи что-нибудь по-немецки…

Павел произнёс фразу о погоде.

— Машину твою уничтожили фрицы?

— Уничтожили.

— А из команды или экипажа — не знаю, как правильно — кто-нибудь остался в живых?

— Никого.

— Вот. Стало быть, и ты там, в их машине погиб. Правильно, Куракин?

— Вам виднее, товарищ комбат, — дипломатично ответил офицер.

— Ты мне тут дипломатию не разводи. О нём знаем только я и ты. Если что, вместе отвечать придётся. А вдруг он шпион немецкий?

Куракин фыркнул.