Танкист
Шрифт:
Настал день, когда гражданской продукции вообще не стало. Мало-мальски исправные трактора забрали в армию — в качестве артиллерийских тягачей. А то, что осталось, иначе как хламом назвать было нельзя. Лишь «Фордзоны-путиловцы» не брали по причине их архаичности. Одни только колёса с плицами да двигатель, работающий на лигроине, чего стоили.
Вот на эти оставшиеся трактора и посадили бывших трактористов из числа пенсионеров и женщин. При МТС, ФЗО организовали курсы трактористов для подростков. И Павла записали тоже. Днём он работал в мастерской,
А в конце октября немцев Поволжья по Указу Президиума Верховного Совета СССР переселили в Казахстан, Омскую и Новосибирскую области.
Павел в одночасье лишился друзей. В душе он не верил, что немцы Поволжья способны вредить. Какие они враги? Имена немецкие, да язык, но по духу, по ощущениям они русские. На фронт рвались, только военкоматы их не призывали. В дальнейшем, начиная с 1942 года, немцев стали мобилизовать в Трудовую армию. Положение их было не лучше, чем у заключённых: те же бараки, те же пайки, тяжелейшие условия труда. Но всё это Павел узнал уже после войны.
В декабре 1941 года сводки сообщили первую радостную новость — под Москвой разгромили немцев. Столицу удалось отстоять, хотя все комиссариаты, правительство, дипломатические миссии были эвакуированы в Куйбышев.
В январе Павел закончил обучение и получил квалификацию тракториста второй категории.
Учиться было легко. Двигатели он знал как свои пять пальцев, а много ли надо времени, чтобы изучить коробку передач да фрикционы? Правда, часов по вождению было мало из-за нехватки горючего — его не хватало даже для фронта, и в тылу экономили каждый литр. Появились машины с газогенераторами, работающие на дровах.
Трудная была зима, холодная. Морозы до сорока градусов доходили. В мастерских тоже было холодно, пальцы к железу прилипали. Питание скудное, а рабочий день — двенадцать часов. Но никто не роптал, люди понимали, что фронту тяжелее, там решается судьба России.
Через два месяца после дня рождения, когда Павлу стукнуло восемнадцать лет, его вызвали в военкомат. Уставший военком с красными от недосыпания глазами, непрерывно куря «Беломор», спросил:
— Курсы трактористов закончил?
— Да.
— Хочешь в танковую школу поступить? Разнарядка пришла. В Саратов, недалеко.
— Хочу. Всё лучше, чем в пехоте.
— Тогда собирайся, сынок. Даю тебе два дня — уладить дела на работе и дома.
Таких как Павел из их городка набралось пять человек. Добрались они до Саратова на поезде. А тут оказалось целых три танковых школы, и все на одной территории. Только начальство разное.
В первой учили экипажи для танков Т-34, во второй — для «Матильд» и «Валлентайнов», поставляемых в Союз по ленд-лизу, а в третьей — для самоходных артиллерийских установок.
Во второй школе Павел учиться не хотел — он был уже наслышан о том, как горят эти танки. Но о желании никто никого не спрашивал. На построении зачитали списки — кого в какую школу зачислили. Павлу повезло: он услышал свою фамилию в
А потом — стрижка, баня, обмундирование. Было холодно, донимал голод. В шинелишках занимались в поле, из-за нехватки техники и топлива ходили «пешим по-танковому», изучали материальную часть танка, связь и топографию, тактику. Вживую Павел увидел танк только через месяц.
На вождение отвели всего по десять часов, благо учёба на тракториста помогла. Боевые стрельбы были всего один раз, и каждому курсанту выделили по три снаряда. Ротный — Чепцов — был просто зверь, гонял курсантов до седьмого пота, до изнеможения. То ли подготовить лучше хотел, понимая, что три выстрела — это ничто, то ли выслужиться желал перед начальством, чтобы на фронт не попасть.
После выпуска Павлу присвоили звание «сержант», и всех курсантов первой школы отправили в Нижний Тагил, на танковый завод. На месте и формировали танковые полки, стараясь, чтобы в один экипаж попали и уже опытные танкисты, понюхавшие пороху на фронте, и молодые выпускники.
Они получили танки и отправились на полигон — испытать боевые машины пробегом и стрельбой.
Павла назначили командиром танка. Из молодых были также заряжающий и стрелок-радист. Повезло в том, что механиком-водителем к ним в экипаж попал дядька средних лет, уже успевший повоевать. Танк его, БТ-7, сгорел в бою. Он да ещё командир танка успели выскочить из горящей машины.
Павлу тридцатипятилетний водитель казался совсем пожилым. Первоначально он даже не понимал, как им командовать. Михаил Андреевич, как звали водителя, был старше Павла по возрасту, старше по званию — он был старшим сержантом — и более опытным, причём как в житейской мудрости, так и в военной.
— Люки в бою не закрывайте, — поучал он экипаж вечером в казарме, — не то угорите при стрельбе. Да и выбираться при попадании снаряда быстрее. Как только ударило в броню сильно и дымком потянуло — всё, вон из машины. Замешкаешься — сгоришь. Танк хоть и железный, горит быстро, а ещё хуже — боекомплект взрывается.
Молодые слушали с вниманием. Этого в учебнике не написано, да и в танковой школе преподаватели словечком не обмолвились. Скорее всего, сами азов выживания не знали, на фронте не побывав.
— Скорее бы на фронт отправили, — добавил Михаил Андреевич как-то. — Там хоть кормят сносно, а тут не успел из столовой выйти, а кушать снова хочется.
Кормили и верно плохо. Супчик перловый жиденький, кусочек «ржавой» селёдки со слипшимися в ком серыми макаронами да едва заваренный чай. И ещё три куска чёрного липкого хлеба. С голоду не умрёшь, но есть хотелось всегда.
— На фронте хоть мясо иногда перепадает, — делился впечатлениями водитель. — А ещё лучше, когда в немецкие траншеи ворвёшься да по блиндажам пошаришь. У немцев жратвы полно, и харч хороший. Жаль только, не часто такое бывает. Мне только два раза и удалось. Отбили у немцев позиции, а через сутки они нас оттуда выбили.