Танец в ритме дождя
Шрифт:
– Ну и ну… Долга – три тысячи. Денег нет и не будет до осени. Если только и осенью что-нибудь не обломится… Так что же мне делать теперь, любовь моя?! Милая, что мне делать! Я не могу…
В прихожей хлопнула дверь, и на пороге мастерской показалась Вера. В руках у нее были две полные сумки, верхняя пуговка на блузке была расстегнута, открывая нательный крестик, который никому, кроме Алеши, видеть не дозволялось. Но она этого не замечала. Она улыбалась. А в огромных ее глазах, распахнутых, как от испуга, застыло какое-то детски-беззащитное недоумение. Казалось, взгляд ее говорил:
Вера увидела выражение глаз Алексея. Она поняла: ее смутные и самые худшие опасения оправдались. За то время, пока она бегала по магазинам, здесь что-то произошло. Причем это «что-то» было для Алеши настолько важным и настолько страшным, что он, стараясь защититься от этого, полностью отгородился от мира. Если бы только от мира – он отгородился и от нее! Алексей сел в невидимый поезд. Он умчался далеко-далеко… И на этот поезд она опоздала! Теперь они будут во всем не совпадать друг с другом: их настроения, желания, ритмы, вибрации отъединены, разбиты, разорваны. Их сердца больше не бьются в такт!
Все это промелькнуло в голове в считанные секунды, стоило ей только войти в комнату. Ведь Алешино состояние передавалось ей моментально, она чувствовала его кожей, порами, нервами, всем своим душевным аппаратом, настроенным на его волну…
– Алешенька, – все так же растерянно улыбаясь, сказала она, роняя сумки на пол, – я поесть принесла. Кушать будешь?
Он с минуту молча глядел на нее, и во взгляде этом была теперь только боль. Такая боль, что Вера отшатнулась, как от удара, и прислонилась к стене. Она попросту не могла этого вынести. Потому что понимала, что помочь ему ни в чем нельзя. Более того, сейчас он и не примет помощи…
– Ты… – неуверенно, словно на ощупь, спросила она, – ты, может быть… – Она пыталась найти то единственно нужное, что было бы спасительно для него, пробуя слова, как шаткие мостки над стремниной. – Может, на воздух? Давай на дачу поедем? А? Там бумага для акварели и краски, все есть. А я… Вот гляди. Я рассаду купила! – И Вера торопливо, как мать, которая хочет поскорей порадовать больного сынишку, достала из сумки кулек с нежной помидорной рассадой.
Она протянула к нему руки с этим кульком. Она сделала шаг навстречу. Тонкие стебельки с сочными хрупкими листьями колыхались в ее руках.
– К черту твою рассаду! К черту все! К черту! – крикнул он так, что тонкие стены вздрогнули и картины качнулись.
А Вера продолжала стоять как каменная, все так же доверчиво протягивая ему свою сбывшуюся мечту – первую в жизни рассаду.
Алексей одним прыжком подскочил к ней, вырвал кулечек из рук, кинул на пол и стал топтать, стараясь, чтобы легкий хруст, с которым лопались стебли, был крепче, смачней, слышней…
Довершив свое дело, он ветром мелькнул мимо нее и хлопнул дверью ванной. В полнейшей тишине мастерской послышалось, как из душа с грохотом полилась вода. А над молчащим городом раздался новый удар грома.
Вера как стояла, так и села на пол. Она сидела недвижно и неслышно – как изваяние. Как смятый цветок, прибитый к земле шквальным дождем. Возле ног ее
Минут через десять – впрочем, Вера забыла о времени – из ванной появился Алексей. Собранный, причесанный, застегнутый на все пуговицы. Двигался он быстро и четко, как бы механически. Как неживой…
Он аккуратно и деловито снял со стен мастерской все портреты своей бывшей жены и составил их в угол – лицом к стене. Верин портрет он обернул куском материи и тоже прислонил к стене, только очень бережно. Потом подошел к замеревшей на полу Вере, подхватил сумки, взяв их в левую руку, а правой потянул ее за руку, поднимая с пола. И, подняв, не глядя в глаза, произнес:
– Ты готова? Мы уходим. – Произнес очень твердо и нарочито спокойно.
Резким движением развернув его к себе, схватив за плечи, она крикнула, зарыдав наконец:
– Что с тобой? Алешенька, что? Почему ты молчишь? Что ты наделал? За что?
– Это потом. Все потом. Пойми… Нам надо идти, – выделив голосом слово «надо», проронил он, отводя взгляд.
Это его надо, видимо, подействовало на нее. Вначале промелькнуло: «Уйти? Домой, в Трехпрудный… У меня же свой дом… Или здесь… Не могу так. Не хочу, чтобы так со мной обращались… Но тот его взгляд, исполненный боли, так испугал ее, что она собрала всю волю, все силы, чтобы сказать себе: нельзя теперь бросать его одного. Он прав: все разговоры – потом. У него что-то стряслось. Мне нельзя сейчас обижаться. И в конце концов, я обижусь потом!»
Это ее «обижусь потом» было шедшим из самых глубин женского естества, борющегося за жизнь по принципам мира, а не войны: уберечь, склеить разбитое, соединить, примирить, понять… Сохранить, сберечь, защитить. Не дать жизни перебороть самое себя… Защитить ее от себя же самой… Превозмочь раздор, а потом уж… Вот потом, когда все уляжется, можно и поговорить…
Ах, эта слабая женская сила! Только ею все и держится!
Они побрели сквозь нарастающий, набирающий силу дождь. Без плащей. Без зонта. Без радости.
В дождь. В ночь…
Алексей всю дорогу до Хлебного – Вера сразу поняла, что вел он ее именно туда, – так и не отпускал ее руки. Крепко держал. Не вывернешься! А она и не хотела вырываться – шла покорно, отбрасывая со лба свободной рукой намокшие пряди. И вопросов не задавала.
А когда они вошли в палисадник, добредя до родного крыльца, когда заблестели родные стены маленького особняка, облитые майской водой, на крылечке своем они увидели женщину.
Она сидела очень прямо, не укрываясь от потоков воды, хлеставшей за ворот тонкого платья. Сидела, сложив руки на коленях и глядя перед собой. И улыбалась.
Они подошли – прямо над их головами блеснула жемчужная молния, и небо от громового удара разорвалось, как снаряд. И в свете молнии Вера узнала это лицо. Лицо той, что поджидала их на крыльце. Короткая дрожь пронизала все ее тело.
Женщина поднялась им навстречу. Платье облепило ее изящную фигурку, словно сделанную из фарфора. И все так же улыбаясь, глядя в глаза, она сказала, обращаясь к Вере:
– Поздравляю! Тебе достался настоящий мужчина. Мой муж!