Танцы на стеклах
Шрифт:
И вот, не прошло и трех месяцев, как он тебя новорожденную притащил. Сказал, раз не дал нам господь ребеночка, значит, ты у нас будешь. Во мне аж взбунтовалось все. Я сразу поняла, чья ты дочь. Больно глазищи темны. И, не поверишь, и старалась забыть все. И воспитывала тебя, да только не смогла полюбить. Поселилась во мне ненависть ко всему. Ко всему свету белому. Значит, мало того, что она у меня мужа увела, да назад только тело вернула, — душой он навсегда с ней остался, — так еще и тебя подкинула, чтоб я воспитывала… Не виновата ты ни в чем, я это умом понимаю, да только сердце у меня почернело и не могу я простить ни его, ни
Матрена подняла глаза на Лесю, и столько боли в них было, что пожирала она женщину изнутри. Только непередаваемая грусть плескалась в ее глазах.
— И ты столько лет все это таскала в себе? — тихо проговорила Леся, силясь уложить все услышанное в голове. — Столько лет все это выедало тебя изнутри, столько лет ты мучилась от невозможности излить душу… Я не могу принять всей ненависти, которую ты вылила на меня, но… Как говорят, на чужом несчастье счастья не построишь. Прости, я не могу оставаться в этом доме. — Поддавшись минутному порыву, заигравшему в теле непонятным зудом, который словно твердил: «Беги, беги, беги…», девушка встала с лавки.
По лицу Матрены, вмиг состарившемуся, ручейками текли слезы, она ни разу не всхлипнула и не подала ни звука. От этого становилось только горше. Человек настолько привык прятать свою боль, слабость, обиду, что даже плакать в голос, не было дозволено. Вся ее боль выплескивалась в ненависть. Ненависть настолько сильную, что она отравляла не только Матрену, но и людей, находившихся рядом…
— Куда ты пойдешь, отродье горемычное?! — воскликнула Матрена. — Пусть я тебя и не люблю, но я никогда не хотела, чтоб с тобой что-нибудь случилось. Я всегда боялась, что не угляжу, и ты вырастешь, такой же, как она!
Леся кинулась по деревянным ступенькам наверх, лишь бы не слышать тех слов, которые, возможно, заставят ее поменять свое решение. В светлой голове в сумбурном порядке бродили темные мысли. Вытащив из-под кровати достаточно вместительную сумку, Леся стала собирать вещи. Хорошо, что их было не так уж и много. Чистая смена белья, платье, портки, сшитые по мужской моде, и мужская рубаха. Из личных вещей девица прихватила пару книг по магии, решив, что все равно отдавать подруге по пути. Потому как, если не отдаст, грозит ей верная смерть от укоров и пиления. Да и не дай Всевидящий, кто увидит или найдет эти книги после ее ухода! Они были под большим запретом! Если кто вдруг узнает, что Леся их читала, занималась по ним и у кого она их взяла — странников не миновать. А закончить свою жизнь, и без того пока короткую и бестолковую, на костре ни за что, ни про что, за чтение запрещенных книжек и подозрение в одержимости бесами, Леся не хотела.
В последний раз оглядев комнату, в которой прошло ее детство, Леся подхватила сумку, повесила ее на плечо и вышла, стараясь не оборачиваться. Слишком много она оставляла позади, хотя жалеть было не о чем. Вся ее жизнь оказалась сплошной неправдой, и жить здесь Леся не могла, не хотела, да и не собиралась больше. Давным-давно ее стали посещать мысли о побеге из этой тюрьмы. Не могла, боялась оставить отца на съедение Матрене. А теперь она уже и не знала — кого жалеть, кого обвинять. Без нее будет проще. Ей самой будет проще…
Матрена все так же сидела на лавке. Она словно окоченела, упершись взглядом в пустоту. Леся подошла к ней со спины. Поток сожаления захватил девушку с головы до ног и, поддавшись этому необъяснимому чувству, она наклонилась
— Не стоит рвать себе душу. Не стоит жить с человеком, который не с тобой уже много лет. Ты молода. Твоя жизнь еще не закончилась и ты не должна класть ее на алтарь несуществующей любви, — слова вырвались сами собой, не подчиняясь Лесе. Словно так надо, словно это единственно правильное решение.
Матрена не отреагировала, а Леся закрыла глаза и погрузилась в мир душевных мук и терзаний женщины. Ее накрыло с головой болью, любовью, невысказанными словами, нереализованными мечтами и волчьей тоской. Белокосая пыталась пробиться сквозь сумбур чувств Матрены к самому сердцу болезни, чтоб вырвать с корнем безответную любовь и ненависть. Вскоре она что-то нащупала. Внутренним взором девушка увидела пульсирующий разросшийся кокон, который отравлял душу женщины столько лет. Интуитивно она дотянулась до него и мысленно погладила, лаская и успокаивая. Действительно, любовь… Больная, невысказанная, нерастраченная, не нашедшая выхода.
— Уходи, — мысленно шепнула Леся боли и разочарованию, — Он не стоит ее. Все будет хорошо.
Боль рычала, кусалась, клубилась и пыталась расти дальше, но не получалось. Мысленные прикосновения Леси действовали, как сон-трава и боль успокаивалась и засыпала, свернувшись калачиком вокруг сердца. Успокоив боль, Леся смогла дотянуться до любви и шепнула ей:
— Посмотри, какой красивый мир вокруг. Он даст тебе то, что нужно. Ты найдешь счастье в этой жизни, ты будешь счастлива…
И любовь забыла. Она превратилась в маленькое зернышко, если такое опустить в благодатную почву, то вырастет здоровое дерево любви, а не колючий терновник, жалящий шипами. Леся хотела дотянуться и до памяти. Но сил уже не хватало, поэтому она поставила легкий блок, для того, чтобы боль не поселялась больше в этом сердце и, шумно втянув воздух носом, вернулась обратно.
Пот градом катился по лицу врачевательницы, тело била нервная дрожь. Она так и не смогла понять, что и зачем только что делала. Силилась вспомнить, но память решила преподнести ей подлянку в виде воспоминаний и обрывков чувств женщины. Матрена сладко спала, положив руки и голову на стол. Леся собрала оставшиеся силы, шагнула к двери, и обернулась, уже открыв двери.
— Спасибо. За все. — Шепнула она и вышла за порог, слабо понимая, куда идет и зачем, но, в любом случае, подальше отсюда.
Леся шла проторенной, вытоптанной десятками ног, дорожкой на самую окраину хутора. Хуторская ребятня резвилась на солнышке, играя в салки. Баба Дуня высунула голову в окно и заорала на все окрестности:
— Микитка-а-а! Иди исть! — Чернявый юркий мальчуган лет десяти от роду отделился от шумной компании ребят и вприпрыжку побежал в сторону дома. Совершив приличный крюк, чтобы не сталкиваться с Лесей, мальчонка добавил скорости, ибо баба Дуня разрывалась пуще прежнего.
— Микитка-а-а! Ой, горе луковое, счас как отломаю рогозину, как нахлещу… — вертлявый пацаненок скрылся в дверях избы.