Танцующий в темноте

Мартин Т. Л.

— У тебя все хорошо, Гриффин, — воркует Катерина. — Я знала, что ты покажешь мне все своими глазами, если я прикоснусь к твоему прошлому. Я бы хотела, чтобы ты обсудил парней, которые оставили тебе эти шрамы, но и этого достаточно для эмоций.

Она улыбается, ее голос звучит отстраненно.

— Я верю, что твои работы могут быть самыми честными из всех к тому времени, когда я закончу с тобой.

Она оглядывается на меня через плечо, скальпель все еще вращается в ее руках.

— Что ты думаешь, Любимый? Конечно, твои будет

красивее?

Я прищуриваю глаза, но она уже поворачивается к другому ребенку.

— Да, — напевает она себе под нос. — Мой милый, сладенький питомец.

Катерина останавливается, когда дверь распахивается.

Безымянный хлопает меня по боку, как раз когда входит Лысый.

— Вот, — шепчет он, протягивая ладонь и вкладывая что-то холодное и металлическое в мои руки. — Засунь их себе за пояс.

Я опускаю взгляд и вижу два маленьких серебряных ключа, перепачканных грязью… и дерьмом.

— Быстро.

Заправляя их за пояс брюк, я опускаю руки и прислоняюсь спиной к стене.

Приглушенный голос Катерины достигает моих ушей, и я напрягаюсь.

— И ты только сейчас обнаружил, что они пропали?

Он пожимает плечами и чешет затылок.

— Мне не нужно было ими пользоваться в течение тех двух дней, что у тебя здесь был этот. Но теперь у нас есть то новое поступление, о котором я упоминал, — он указывает большим пальцем на открытую дверь, где стоит ящик.

Парень внутри сгорблен, но настороже, обводит взглядом окружающую обстановку.

— И я не могу попасть в кладовку.

— Я впущу тебя, и мы обсудим это позже, — ее тон нетерпелив, когда она направляется к выходу, и они исчезают в коридоре.

Я, не теряя времени, протягиваю свою костлявую руку к решетке и вставляю первый ключ в замок. Когда он не срабатывает, я пробую следующий. Дверца клетки распахивается, и я испускаю самый гребаный вздох в своей жизни.

— Никакого гребаного дерьма, — бормочет Безымянный, и ухмылка растягивается на его лице.

Первая искренняя улыбка почти за два года приподнимает мои губы. Может, изначально я искал этот путь к бегству ради Софии, но теперь, когда вкус свободы на моем языке… я также могу позволить себе эту радость.

Я киваю в сторону клетки Софии.

— Иди. У нас, вероятно, меньше минуты.

Он бросается к клетке Софии, отпирает ее, и она отступает в сторону, пропуская его. Когда она смотрит на меня, я подмигиваю. Она прижимает своего плюшевого мишку к груди, улыбаясь.

София знает план. В любом случае, так хорошо, как может. Вчера вечером я объяснил это в терминах, которые, по моему мнению, поняла бы пятилетняя девочка, и, возможно, я опустил подробности о том, что случилось бы с ее мамой. Она также знает, что весь план может рухнуть еще до того, как мы начнем, и она должна будет притворяться, что она ничего об этом не знала, если нас поймают.

Безымянный открывает крышку унитаза. Он смачивает кусок туалетной бумаги и кладет его на сливную трубу, затем

отвинчивает поплавок. Снова закрыв крышку, он работает над раковиной, засоряя стоки. Когда каблуки Катерины начинают цокать по направлению к нам, он хватает наручники рядом с клеткой Софии и поспешно возвращается в нашу, закрывая за собой дверь. Ни одна из клеток не заперта, но мы просто должны надеяться, что она не заметит.

Катерина возвращается к ребенку за рабочим столом, извиняясь или что-то в этом роде, а я пялюсь на туалет Софии. Вода уже стекает по стенкам, но ее еще недостаточно, чтобы нанести желаемый ущерб.

Я смотрю на Безымянного, и он кивает.

— Я знаю, чувак, — шепчет он рядом со мной. — Это круто. Я говорил тебе, что делал это раньше. Мне просто нужно вернуться туда и вскрыть краны в раковинах. Я имею в виду, это будет не быстро, но я собираюсь проверить трубы тоже. Я могу обойтись окровавленными инструментами Катерины, если понадобится. Такой бункер, особенно подземный, будет удерживать воду, как гребаная тонущая подводная лодка.

Я не совсем уверен, но я никогда не пытался наводнять какое-либо место. И в любом случае, это лучшее, что у нас есть.

— Хорошо, — бормочу я.

Отряхивая руки, я делаю вдох и встаю. Черт. Прилив тошноты охватывает мой желудок, и я опираюсь на перекладины. У нас весь день не было воды. О, чертова ирония.

— Катерина, — зову я, мое сухое горло горит, как наждачная бумага.

Ее рука замирает над окровавленными ребрами Гриффина. Она оглядывается на меня, ее брови взлетают вверх.

— Мой питомец. Чему я обязана такой честью?

Я заставляю свое выражение лица выглядеть отчаявшимся, мои губы опущены.

— Мне нужно с тобой поговорить. Пожалуйста. Это, — я указываю на Гриффина, кровь капает на пол, — Я не могу этого вынести. Это слишком много. Меня сейчас, блядь, стошнит.

Эта часть может быть правдой, но я должен благодарить за это свое ухудшающееся физическое состояние.

Ее голова наклоняется, и она откладывает инструмент. Тело Гриффина расслабляется на столе, его грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания, когда Катерина отходит. Ее взгляд смягчается с каждым шагом, который она делает по направлению ко мне.

— Это правда, мой милый мальчик?

Она подходит к клетке, и я слегка сдвигаюсь влево для того, что собираюсь сделать.

— Тебе больно смотреть? Видеть, как кто-то страдает перед тем, как его усыпят?

Я медленно киваю, сохраняя тело расслабленным. Когда она приближается на сантиметр, я распахиваю дверь и делаю выпад. Она ахает, когда Безымянный, и я хватаем ее вдвоём, заталкивая внутрь и застегивая наручники на ее запястьях. В моей груди стучит молотом отдавая прямо в ушах. Безымянный запирает дверцу клетки, пока я протягиваю руку между прутьями, прижимая ее к полу, закрепляя наручники вокруг дозатора воды, всего в метре над землей.