Танцующий в темноте

Мартин Т. Л.

Я еще не понял, почему она здесь. Либо Катерина решила, что ей надоело иметь только одного "питомца", либо эта штука была создана, чтобы дразнить меня дерьмом, которого у меня никогда не будет.

Новая клетка больше моей, она занимает половину длины стены вместо одной трети. Здесь также есть небольшой встроенный туалет и раковина, а шикарно выглядящая детская кроватка с одеялами, держу пари, может согреть тело даже в такой холодной комнате, как эта.

Я прижимаю ноги к груди, затем обхватываю руками колени, прищурив глаза. Через секунду заставляю себя отвести взгляд, но только перевожу его на витрину

вдоль стены справа от меня.

Мои плечи опускаются вперед, когда я воспринимаю все это, как я делаю каждый день. Отсюда предметы за стеклом можно принять за произведения искусства. Я никогда не ходил в школу и мало что смыслю в этом предмете, но в Нью-Йорке полно голодающих художников, разбивших лагерь прямо на улицах с перевернутыми шляпами в ожидании чаевых.

Некоторые предметы за стеклом большие, как черепа. Другие меньше, как пальцы, или длинные, как руки. Некоторые одеты в шкуры животных, некоторые в перья. Большинство раскрашены — в темный готический или светлый величественный цвет. Некоторые украшены драгоценными камнями, из-за которых богатые люди сходят с ума. Такие драгоценности я бы украл при первом удобном случае, если бы все еще был на свободе.

Перед каждым произведением находится записка размером с карточку в рамке со сценическим псевдонимом и каким-то дерьмовым стихотворением. Я не могу прочесть, что там написано, с такого расстояния, да и не думаю, что хочу это делать в любом случае.

Есть такая бразильская поговорка: нет ни добра, которое длится вечно, ни зла, которое никогда не заканчивается. Я был еще маленьким, когда моя мама сбежала из Бразилии и нелегально иммигрировала со мной в Америку, но несколько лет назад я увидел это выражение на наклейке на бампере, и оно приелось. Наблюдая за Катериной в студии, я понимаю, что это чушь собачья. По крайней мере, последняя половина.

Мои губы скривились, и знакомое беспокойство шевельнулось в груди. Взгляд метнулся к рабочему столу недалеко от меня. Серебряная поверхность девственно чистая, вся сияет. Точно так же, как стены и полы в этом месте.

Я не знал, что ад может быть таким безупречным.

Дверь со скрипом открывается, и кожу на затылке покалывает, когда Катерина входит внутрь. Подняв руку, она щелкает множеством выключателей рядом с дверью. Пространство заполняет самый яркий свет, который я когда-либо видел до приезда в это место. Я щурюсь от резкости. Если она нажимает только на две верхние, это означает, что она просто заходит. Но весь коммутатор? Это означает, что она здесь, чтобы работать.

Смесь отвращения, смятения и дурных предчувствий разливается в животе. У меня такое чувство, что если мне придется остаться в этом месте еще немного, одни эти лампы над головой сведут меня с ума.

Она делает еще один шаг, и дверь за ней захлопывается. Я жду, зная, что за этим последует.

К моему удивлению, она не одна.

Маленькая девочка высовывает голову из-за ног Катерины. Ее крохотные ручки обвиты вокруг бедра женщины, глаза сканируют комнату взглядом, который напоминает мне о предчувствии, которое я испытываю. Катерина гладит ребенка по волосам, и обжигающий гнев вспыхивает у меня внутри.

Что за черт?

Я вскакиваю на ноги, и когда накатывает волна головокружения хватаюсь за одну

из перекладин для равновесия. Катерина игнорирует меня, уводя девочку налево — к пустой клетке.

Горло сдавливает, дыхание становится прерывистым, пальцы сжимаются вокруг железной перекладины. Этого не может быть. Девочке не может быть больше пяти или шести лет. Катерина никогда не берет их такими маленькими.

Как только девочка устраивается за решеткой, Катерина ставит большую сумку, которую я раньше не заметил. Она открывает ее, затем опускается на колени и начинает доставать предметы один за другим. Старые, использованные плюшевые мишки, куклы со спутанными волосами, упакованные детские снеки, которые я никогда не ел даже до того, как оказалась здесь. И последнее — большой набор масляных карандашей.

Катерина наклоняется и обнимает девочку. Мне приходится протереть глаза, чтобы убедиться, что я вижу ясно.

— Ты полюбишь это место, как только адаптируешься, — говорит она мягким голосом. — Теперь у мамочки много работы, и она не может больше пропускать ни одного дня, хорошо?

Мамочка? У дьявола есть гребаный ребенок?

Я прищуриваюсь и наклоняю голову. Конечно, именно так и есть. Смените потрепанное белое платье на гладкое черное, и маленькая девочка будет выглядеть точно так же, как она. Их прямые черные волосы спускаются ниже талии, а у девочки они растрепанны, как будто их никогда раньше не стригли. Их голубые глаза напоминают мне цвет неба, который я не видел уже одиннадцать долгих месяцев. Их кожа одинакового бледного оттенка, как будто они никогда не видели солнца.

Девочка смотрит на меня, затем снова на Катерину. Она кажется невозмутимой, несмотря на тюремные решетки, за которыми мы сидим, порванную одежду, грязные волосы и запах, который, я знаю, исходит из моей камеры. Это заставляет меня задуматься, на что, черт возьми, была похожа ее жизнь до сих пор, если она была такой равнодушной.

Она кивает.

— Спасибо.

Катерина чмокает ее в нос, затем встает и подходит к витрине. Она открывает один из шкафчиков внизу и что-то достает, затем возвращается к клетке девочки.

— Малышка. Тебе все еще нравится раскрашивать, не так ли?

Девочка снова кивает.

— Ну, ты же знаешь, что мама тоже играет с цветами. И сегодня мы обе будем играть. Разве это не весело?

Когда девочка только продолжает кивать, беспокойство распространяется по моему телу. Почему она ничего не говорит?

— Я сделала это изделие на прошлой неделе.

Катерина откладывает предмет, и мой пустой желудок сводит, пока я сдерживаю рвоту.

Это предплечье, только кость, без кожи.

Я так долго наблюдал за "работой" Катерины, что в конце концов научился скрывать свои реакции в ее присутствии. В некоторые дни я даже перестаю обращать на это внимание. Но видеть, как она протягивает чью-то часть тела — семнадцатилетнего парня, который жил и дышал в этой студии всего на прошлой неделе, — своему собственному ребенку, это отвратительно на совершенно новом уровне.

— Этот мальчик был очень живым, — продолжает Катерина, — но эта его частичка говорила со мной не так, как другие. Знаешь, я думаю, у тебя неплохо получилось бы рассказать его историю с твоими замечательными новыми принадлежностями для рисования.