Тампа
Шрифт:
«Просто это то, что мне нравится». В этот момент его взгляд обратился на мои сложенные руки. Он, казалось, с нетерпением ждет, когда я уберу их и моя вагина, освободившись от зажимавших ей рот рук, заговорит, признаваясь во всех возможных злодеяниях, совершенных мной.
Мышцы на его лбу пришли в движение, двигаясь в разных направлениях. На протяжении нескольких секунд я наблюдала за тем, как разнообразные складки оживают, будто ряды земляных червей, каждый движущийся в своем направлении. «Ты что-то типа педофила?» — спросил он.
«Я не пробираюсь в начальные школы», — заметила я. — «Они подростки».
«Но ты замужем за мной!» — выпалил Форд. На фоне его отчаяния было сложно понять, взвинтился ли он, или просто набрался перед разговором немного
Думаю, я бы могла дать ему желаемое, попросить прощения, сказать что он ни при чем, во всем виновата моя больная голова. Но квадратные золотые кольца на его пальцах слишком живо напомнили о ночах, принесенных мной в жертву ради его умиротворения. Теперь не было больше ничего, ради чего стоило притворяться, и повторить это было бы уже слишком.
«Тебе лучше пойти домой, Форд», — сказала я как можно мягче. Мной овладел прилив возмущения несправедливой иронией всего происходящего: Форду не было никакого дела до своих неограниченных возможностей по реализации сексуального потенциала, которым он мог насладиться хоть по выходе из моей камеры. Как просто ему пойти в бар и склеить кого-то легального возраста, к которой он почувствует влечение, привезти домой и достичь оргазма. И он не испытывал благодарности за эту свободу. Вместо этого он идет домой, напивается и делает себя несчастным. Еще, может быть, в хмельном угаре сдуру едет в ночной тир. В то время как я отдала бы что угодно за одну пипетку спермы Бойда, с которой я бы играла. Форду никто не мешал насладиться всем спектром радуги Камасутры, но его это не волновало.
«Ты любишь меня?» — спросил он. Не получив ответ, он попытался утешиться малым. «Хоть какая-то часть тебя любит меня? Любила хоть когда-то?» Его скорбь была слишком внутренней, личной, не отличимой от экскрементов, чтобы иметь с ней дело в приватной обстановке. Но он был здесь, выкладывая ее передо мной и заставляя нюхать.
Его глаза расширились и увлажнились, с выражением неверия они посмотрели на меня, впервые увидев по настоящему, но все еще неспособные сопоставить это со своей памятью. Казалось, он нуждался в подтверждении, что я на самом деле тот самый человек, с которым он прожил несколько лет, что я — его подлинная жена, а не самозванка, играющая роль похищенной кем-то настоящей. Так что я легла на койку, отодвинувшись от него к стене, как делала обычно в то время, когда мы ложились в постель. С видом нормальности, как будто последний вечер мы провели вместе в собственном доме, я произнесла слова, которые так часто говорила в нашей спальне. «Я устала, Форд. Можешь, пожалуйста, выключить свет?» Когда я закрыла глаза, меня стала окутывать ностальгия по моей мягкой подушке, тумбочке для кремов, рассчитанных так, чтобы начать действовать во время сна, ремонтируя все разрушения, нанесенные повседневным воздействием свободных радикалов.
Я напряженно ждала его реакции, мои ягодицы невольно сжались, ожидая его нападения. Вместо этого он продолжал стоять, всматриваясь в мою спину, а я продолжала рассматривать стену. «Блядь!», — наконец воскликнул он. Затем он громко забарабанил по металлической двери, которая отозвалась бесконечно затухающим эхом, создавая эффект присутствия на подводной субмарине. Через пару мгновений дверь загудела, открываясь, а потом все стихло.
С тех пор я больше никогда не видела Форда. Свет в камере оставался включенным всю ночь.
ГЛАВА 19.
Когда обвинение оттарабарило список физических актов, составлявших «непристойное
К встрече с Джанет Фейнлог он определенно не был готов.
Она была единственным свидетелем моей защиты. Другие учителя не знали меня достаточно хорошо, да и ни за что не согласились бы прийти сказать что-нибудь в мою пользу, опасаясь за свои рабочие места. Джанет, похоже, вообще не волновало, числится ли она еще в Джефферсоне. Незадолго до Рождества, последовавшего за моим арестом, она устроила бранную сцену перед всем классом, в придачу запустив в стену стулом. Почти половина учеников засняли это на видео и к концу дня запись стала вирусной, распространившись так широко, что едва ли остался хоть один социальный медиа-сайт, на котором ее не было.
Весь зал, казалось, застыл, когда она, переваливаясь, поднялась на подиум в черном тренировочном костюме, вокруг воротника которого виднелось что-то, подозрительно напоминающее засохшую зубную пасту. После того как ее усадили на место свидетелей, она схватила стакан бесплатной воды и принялась с пыхтением пить, как будто пробежала марафон. Зато, утолив жажду, она была более чем готова к работе.
Она не стала дожидаться вопросов моего адвоката, предпочтя метод «свободного микрофона», что отняло у нее еще пару очков в глазах судьи. «Селеста — хорошая женщина», — гаркнула она слишком громко, так как вплотную прислонилась к микрофону. — «У мальчишек в эти годы на уме одна грязь». После несколько раз повторенных предупреждений «отвечать только на заданные вопросы», она примирительно извинилась, отчего мое сердце исполнилось теплом: понятно было, что она всеми силами хотела быть эффективным свидетелем в мою защиту.
«Миссис Фейнлог», — приступил Деннис, — «Вы когда-нибудь видели мальчика-подростка, добивающегося учителя сексуальным образом?»
«Еще спросите, гадит ли медведь в лесу», — издевательски ответила Джанет. — «Я учу младшие классы средней школы почти 25 лет. У них мозги мышек и либидо горилл. Вы что, всерьез думаете, что мыши победят?»
В противовес, обвинение решило сфокусироваться на недавней карьере Джанет. «Вы были уволены из «Джефферсона» той осенью, все верно, миссис Фейнлог? С характеристикой «за низкую производительность труда и неподобающее поведение в классе?»
Джанет решила обратиться к лжесвидетельству. «Это было по обоюдному желанию. Я не хотела там больше работать». Она несколько раз почесала нос тыльной стороной ладони и, прищурившись, поглядела на прокурора, будто голова того неожиданно съежилась в размерах и лицо больше нельзя было разглядеть.
Во время выступления обвинителя Джеку и Бойду не задавали почти никаких вопросов за исключением нескольких простых, призванных подтвердить факт произошедшего. Они не предназначались для установления причин или степени виновности — я была виновна уже потому, что это случилось со мной. Джек сидел с опущенной головой, избегая глядеть в мою сторону, зато Бойд широко улыбался и не раз пытался поймать мой взгляд. Вместо перекрестного допроса Деннис решил вызвать их в качестве свидетелей в мою защиту — он надеялся, что присяжные впечатлятся тем, что мальчики все равно остаются на моей стороне. Это, безусловно, должно было получиться с Бойдом — улыбающимся, завернутым в подарочную упаковку свидетелем. Он бы гордо носил на рукаве повязку с надписью что он спал со мной. С тех пор как мы начали заниматься сексом, его величайшим желанием было поведать всему миру, что он и я делаем это, и теперь, когда это произошло, он не мог чувствовать большего восторга. Когда Бойд вернулся давать показания, новообретенная уверенность делала его шаги плавучими. Я почти готова была увидеть, как он сделает сальто на полпути к свидетельскому креслу.