Тампа
Шрифт:
«Мой клиент виновен разве что в собственной недальновидности», — повторял он раз от разу. — «Подробности о якобы сексуальном злоупотреблении покажут, что картина, нарисованная обвинением, далека от действительности». Он знал, что ему никогда не обратить на свою сторону грушеподобных мам, но для тех, у кого достаточно незашоренный мозг, чтобы принять этот факт, он начал закладывать основы для здравомыслящего оправдания: я молода и привлекательна, и мальчики-подростки хотели бы спать со мной. В одном из шоу он сидел вместе с ведущим перед большим экраном, на котором демонстрировалась моя фотография времен ранних лет в колледже. На ней я, с развивающимися на ветру волосами, позировала в бикини, лежа на капоте спортивного автомобиля. «Если бы вы были парнем подросткового возраста», — начал ведущий, указывая пальцем на фотографию за его спиной, — «Вы бы назвали насилием
Деннис откашлялся с нарочито обреченной улыбкой. «Думаю, это довольно справедливый вопрос в данных обстоятельствах», — ответил он.
Хотя от выгодных предложений желтых газет и популярных новостных журналов не было отбоя, — так им хотелось взять телефонное интервью или принести в мой дом съемочную аппаратуру и пообщаться вживую, адвокат опасался что это может помешать его выстраиваемому образу Полианны в моем лице. «Ты очень сексуальна», — пояснил он, — «Но мне хотелось бы, чтобы присяжные увидели, что ты об этом не осведомлена». Его секретарша принесла мне одежду, которую мне подобало надевать, выходя из дома на слушания. Здесь были платья-джемперы, туфли на низком каблуке в духе Мэри Джейн. Позаботилась она и о новых правилах макияжа.
«Представьте, что вы идете на свидание и вам нужно проскочить мимо вашего консервативного отца», — сказала она. — «Прозрачные персиковые румяна, намек на нейтральный блеск для губ. Единственное, с чем мы поиграем — ваши глаза. Очень чистая, тонкая подводка для глаз. Тушь тут очень важна». Забавно, что ее собственный макияж выглядел как у перспективной танцовщицы из группы поддержки, только что оторвавшейся от выступления на время большого перерыва. «Нужно чтобы она была свежей. Если она пойдет комками у вас на лице во время слушания — считайте, это значит «виновна». Понимаете о чем я говорю? Вам нужно, чтобы она лишь легким поцелуем коснулась кожи. Но эта крошечная капля изменит все на свете».
***
Учитывая причину всеобщего интереса, я думала, что с приближением слушания мне будет становиться противно от репортеров. Но после нескольких недель изоляции было приятно выбраться наружу и увидеть фотографов, борющихся за мой взгляд. Большей частью они были настойчивы, но не грубы, — больше всего им хотелось, чтобы я кокетливо им улыбнулась, чего я сделать, разумеется, не могла. Вместо этого я старательно работала над выражением неудобства от любого внимания. Я жалась к своему адвокату и вела себя так, словно впервые вышла на поверхность земли и никогда не видела ни камер, ни даже других людей, никогда не слышала своего имени, произнесенного вслух.
Должна признаться, что в тот день в зале суда, несмотря на все попытки сконцентрировать внимание, я уловила не более пяти слов вступительной речи. Вместо этого я предалась фантазиям, в которых фигурировала тюремная обстановка. Не пытаясь избавиться от этих мыслей, я стала воображать, как сегодня вечером меня встретит новая холодная клетка. Образ, который сразу посетил меня — я просыпаюсь от звука приближающейся толпы исхудавших, голодных мальчишек, вероятно, сирот, с чертами Оливера Твиста. Приблизившись к прутьям камеры, они начинают просовывать внутрь свои эротические придатки, — в своих мыслях я могла видеть как они формируют линию эрегированных членов на разных стадиях роста. Их жаждущие руки протягиваются ко мне, плечи вдавливаются в просветы между металлической решеткой, их языки высовываются из алчущих ртов и извиваются, как будто хотят заполучить меня для утоления голода. Как восхитительно было бы пройтись по этой очереди, давая каждому свое лекарство — иногда наклоняясь отсосать, в то время как его пальцы жадно стараются насадить мою голову глубже, иногда — поворачиваясь и давая проникнуть в меня сзади, в то время как он яростно облизывает мою шею, точно олень, наслаждающийся солью. В какой-то момент мне удалось вернуться к судебному заседанию, когда я заметила, что прокурор — человек по имени Делани — указывает на меня, злобно вытянув палец. Я глянула поверх него на присяжных с обиженным выражением на лице, которое настойчиво говорило: «Как ты мог, Делани, ведь мы были когда-то лучшими друзьями, а теперь ты распускаешь про меня такие ужасные сплетни». Я, с другой стороны, сидя молча, оказывалась на верном пути.
Скоро мне пришлось обнаружить, что моя тюремная клетка далека от воображаемой камеры из моей мечты. Вход представлял собой сплошную мощную дверь с прямоугольной прорезью для подачи подноса с едой. Это отверстие не оставляло надежд на то, что какой-то юный член достанет до него и проникнет внутрь. Этот недостаток проектирования иррационально
Одновременно с этим прозрением свет в моей камере внезапно включился. Этот сверхъестественный эффект был приумножен фактом того, что была самая середина ночи. На мгновение я подумала, что некие божественные силы выражают согласие со мной и собираются сокрушить дверь моей камеры, чтобы позволить мне выйти на цыпочках и сбежать. Дверная ручка и в самом деле повернулась, но за этим не последовали ничего волшебного: не появилось ищущей сексуального утешения орды подкидышей в маленьких белых трусиках, в камеру не ступил властный заговорщик. Вместо этого за открывшейся дверью возник Форд.
ГЛАВА 18.
Я продолжала сидеть на постели с поджатыми коленями, с руками, сцепленными между ног.
Форд был пьян, но не настолько, как хотелось бы ожидать в такой ситуации. Это было полностью в его стиле: прийти увидеться в такой час, в таком месте, чтобы показать широту своих привилегий. По сути, это был первый раз, когда он обратился ко мне после того случая.
«У меня тут сидят знакомые ребята в ночную смену», — пояснил он. Я хотела было убрать руки от своей промежности, но вовремя сообразила, что от их положения может сложиться впечатление, будто я недавно подверглась сексуальному насилию в душевой. Так что неразумно было упускать любую возможность возбудить в Форде некую смесь ревности и сочувствия.
Я ничего не ответила. Чего ему хотелось больше всего, так это чтобы я заговорила.
Он протяжно выдохнул, распространяя крепкий запах джина. Я хотела избежать любого сценария, при котором он начнет плакать. У него не ладилось со слезами, так что он чувствовал необходимость долго их обосновывать. Теперь, когда он в самом деле снова оказался рядом со мной, рассеялись все прежние придумки, которые я воображала: что мы воссоединимся в гармоничном взаимодополнении наших нужд — денег для меня и потрясающей жены для него. Или романтическая идея о том, что его падение даст мне ощущение победы. Он, как всегда, был раздражающим и мне хотелось лишь чтобы он ушел. Вроде он загорел с тех пор, как я его видела последний раз, отчего наружу вылезли его морщинки. Несомненно, после работы он побывал дома и пил успокаивающий ликер, лежа в бассейне. Каждый из его квадратных зубов сделался заметным и смотрелся как отдельная брешь, когда он прищурился в попытке подавить эмоции. Они, несомненно, принадлежали человеку, зато мышцы, коробящие его тонкую V-образную футболку, свидетельствовали о грубой, до неприличия зооморфной, брутальной силе, более подходящей животному, чем человеку. Мне подумалось, что Форд может сейчас сделать со мной что угодно в этой клетке: избить, изнасиловать. Может быть даже убить, если его друзья готовы держать рот на замке и помочь сочинить правдоподобную историю, которая даст ему выйти сухим из воды.
Я бы уже согласилась на любую не смертельную форму побоев. Я не смогу заявить, что это сделал Форд, — как-никак, его семья оплачивает мне адвоката. Так что в суде будет сделан вывод, что это дело рук охранников или сокамерников. Это может стать рычагом, который надавит на сострадание присяжных и медиа и, быть может, позволит мне настаивать на переводе в лучшее место, менее суровое, чем тюремная камера.
«Почему?!» — наконец крикнул Форд. Его кулаки сжались, готовые удариться в бой с самой идеей того что я сделала. Теперь, когда мы оказались в точке, где обман закончился, я больше не видела нужды в притворстве.