Таможня дает добро
Шрифт:
Небо постепенно становилось светлее и светлее. Звезды гасли одна за другой, словно бы свечки, которые задувает ветер.
— Далеко еще? — спросил Круталевич у Сокола.
— Хрен его знает! Если напрямую, так километра три, а река петляет так, что еще час ковыряться.
— Блин, светло уже будет!
— Светло. Если что, пересидим на том берегу, а ночью — назад.
— Дед крик не поднимет? Ему же мережи проверять. Мы обещали к обеду назад быть.
– —Да пошел он в задницу! Будет молчать как рыба. Ему шум поднимать смысла никакого. Мы ж ему денег дадим, где он их без нас возьмет? У
Мужчины уже были мокрые от пота. Телогрейки лежали на дне лодки поверх рюкзаков. Пару раз Сокол, пару раз Вася Круталевич зачерпывали ладонями воду, лили на лица, на грудь, на затылок, жадно пили. Река делала очередной поворот. Дно лодки глухо ударилось о дерево.
— Опять завал!
— Дед говорил, ничего нету.
— Он же один плывет, лодка выше идет, Вылезай, подтащим немного.
Сокол выскочил на берег, проваливаясь в раскисший торф выше колен. Нос лодки тут же приподнялся.
— Давай толкай! — прорычал он, помогая лодке перебраться через ствол притопленной ели. Затем взбежал на откос и радостно свистнул: — Двина видна!
— Близко видать, да далеко шагать, — сказал Сокол, не вставая с кормы. — Залезай! Только грязь на берегу оставь, вместе с запахом.
Хутор егеря браславского охотхозяйства Григория Склярова находился километрах в шести от хутора деда Михася. Вернувшись из Москвы, Гриша ничего не сказал ни жене, ни дочери, ни внучке о встрече с Сергеем Дорогиным. Не хотел зря обнадеживать. Сказал лишь, что все в руках божьих, что Бог им, наверное, поможет. И сказал, что придется подождать пару недель, а потом придет ответ. По его лицу жена поняла: что-то там, в Москве, прояснилось, что-то произошло, а муж не говорит лишь потому, что боится сглазить.
О деньгах в доме разговоры вообще прекратились, что впустую молоть воздух? Да и деньги такие, о которых и подумать страшно, не то что сказать вслух, — двадцать пять тысяч долларов. Раньше и пять тысяч были суммой астрономической, но их Григорий сумел собрать. А еще двадцать — это казалось фантастикой, сумма абсолютно неподъемная.
Больше всех волновался сам Григорий. В Москве он поверил Дорогину, но, когда вернулся домой, все происшедшее стало казаться ему сном, фантастическим, сказочным. Человек, которого он не видел столько лет, случайно попадается на телестудии и предлагает помощь. Такое могло случиться лишь в кино. Почти все ночи по возвращении из Москвы Григорий не спал. Ложился вздремнуть днем, да и то сон был чуткий, неглубокий. Ему все время чудился шум огромного города, рев моторов, вой сирен и русская речь.
Вот и сегодня он проснулся за два часа до рассвета. Посмотрел на часы и понял, что спал где-то часа полтора. Он тихо, чтобы не разбудить жену, не потревожить сон дочери и внучки, быстро оделся, прошел в маленькую кухоньку. Сверток с едой, приготовленной с вечера, ждал его на столе. Что в свертке, он знал наизусть, хоть и не видел, как его собирала жена: кусок мяса с салом, полбуханки хлеба, две луковицы и бутылка с молоком.
Он выпил воды, зачерпнув кружкой из ведра, прошел в комнату, где спала внучка, прикоснулся ладонью к стене печки. Изразцы были теплыми.
«Хорошо, печь еще не остыла.»
Поправил одеяльце на внучке. Та что-то пробормотала,
— Ты куда, Гриша? — услышал он голос жены.
— Поеду в лес, посмотрю, что там да как. Хочу съездить в шестой квартал, давно я там не был.
— Так далеко? Днем съездишь.
— Все равно спать не могу.
— Я тоже, — сказала жена.
Гриша надел телогрейку и, опасаясь дальнейших расспросов, вышел из дома. В хлеву заржал конь, услышав хозяина. Гриша прямо на крыльце закурил дешевую сигарету, закашлялся, прикрывая рот ладонью.
— Сейчас, сейчас… — сказал он, подходя к воротам хлева. Поднял их, чтобы не заскрипели, не завизжали, и отворил. — Ну выходи. — Теплая морда коня ткнулась ему в щеку. — Да ладно тебе, — потрепал коня по шее егерь и снял с перегородки седло, холодное и влажное, пахнущее конским потом. — Идем, попою водичкой.
Он подвел коня к колодцу. Конь принялся, фыркая и тряся головой с белой звездочкой, пить воду из косо стоящей бочки.
— Ну что, порядок? — спросил Григорий у коня так, как могут спрашивать лишь у доброго друга. Тот, словно бы поняв, о чем спрашивает его хозяин, несколько раз тряхнул головой. — Ну, ну, давай собираться, пора ехать.
Уже через четверть часа Григорий сидел в седле с маленьким старым рюкзаком на плечах. На этот раз ружье Григорий оставил дома. Да и зачем оно ему? Охотиться он не собирался, браконьеров в тех местах, куда он отправлялся, встретить не боялся. — Могли попасться лишь местные, те, кого он знал с детства. А этих людей бояться нечего, наоборот, они боялись Григория.
— Хоть бы все получилось! — в голове крутилась одна и та же мысль, как поцарапанная пластинка на проигрывателе. — Хоть бы все получилось! — бормотал егерь, вглядываясь в сумрачную темноту леса.
На груди у Григория висел бинокль, старый, ви-. давший виды. От возраста и от частого использования бинокль был весь вытертый, краска слезла до латуни. Артиллерийский военный бинокль с еще довоенной цейсовской оптикой. Много раз его пытались выкупить приезжие из столицы охотники, но Скляров с дорогой вещью не расставался. Этот бинокль достался Григорию от отца, который служил в артиллерии и прошел от Курска до самого Берлина и в окуляры именно этого бинокля рассматривал горящий рейхстаг.
«Если все получится, — думал Григорий Скляров, —- как я смогу отблагодарить Дорогина? Что я смогу ему дать? У меня ведь, кроме моей жизни, ничего нет, а жизнь не отдашь.»
И с этими невеселыми мыслями, дернув коня за повод, Григорий повернул его, направив на едва приметную просеку и, запрокинув голову, взглянул на провисшие высоковольтные провода.
Глава 11
Трое таможенников, два белоруса и латыш, расположились на белорусском берегу Двины. Лодка стояла неподалеку, в густых кустах лозы. Оружие лежало прямо на траве. Все они были в камуфляже и выглядели так, словно бы во время охоты решили перекусить. Бутылки с водкой, банки с консервами, дорогая крупно порезанная колбаса, огурцы, помидоры лежали на плащ–палатке.