Тамерлан
Шрифт:
И сотня могучих глоток, исторгнув вопль славословия, подтвердила слова наставника.
И ещё, и ещё, и снова, и снова, исторгая вопль за воплем, дервиши подтверждали свои слова взмахами каменных чёток, коих резкий стук усиливал силу слов.
Их волнение нарастало.
Они двинулись кругом по краю двора, вскрикивая за словом слово, мерно следуя с поклонами друг за другом.
За каждым словом — один шаг вперёд, вслед за шагом — один поклон.
Всё громче и протяжнее звучали слова, всё порывистее
Наставник повернулся навстречу шествующим дервишам.
Чем быстрее двигались и кланялись дервиши, вскидывая постукивающие чётки, восклицая, как клятвы или как заклинанья, слова молитв, тем быстрее кружился внутри дервишеского круга их наставник.
Два встречных движения, два встречных круга: устремлённое направо шествие паствы, устремлённое налево кружение пастыря.
Уже и дервиши в своём строю не только восклицали и кланялись, но и кружились, неуклонно двигаясь вправо, влево. Их кружение становилось быстрее, быстрее…
Тимур смотрел, стоя, как на молитве, прижав к груди ладонь. С опущенными руками, не мигая смотрел Улугбек, видевших всё это впервые.
— Слава богу! — восклицали дервиши, и вопль их, разом исторгаемый из всех глоток, разом, будто не из сотни уст, а из бездонной одной глотки, как удар стенобитной машины, пробивал брешь в небе и достигал аллаха.
Глаза дервишей стекленели, на разверстых губах скапливалась пена, отуманенные круговерчением головы тяжелели, длинные волосы липли ко лбам, то там, то тут кто-нибудь падал, судорожно содрогаясь на холодных плитах двора, но чем меньше их оставалось, тем стремительнее было вращение круга и каждого дервиша в кругу…
— О, они славили истинного бога, достигая совершенного постижения истины!.. — объяснил внуку Тимур, когда наивный мальчик высказал своё удивление деду.
В кельях, отведённых им, было уютно. Камни стен столь пообтёрлись за долгие века, что рука, коснувшись стен, соскальзывала, как со стекла.
Тимур хотел отдыха и в этот вечер никого не велел допускать к нему.
Лишь наставник дервишей, отлежавшись от своего кружения, вошёл с поклоном.
Тимур отпустил Улугбека пройтись по ханаке.
Ворота оказались на крепком запоре, хотя никого из охраны внутри ханаки не было: стража осталась снаружи, за воротами.
Бродя по двору, погруженному в сумерки, вдоль длинного ряда затворенных либо приоткрытых дверей, Улугбек отовсюду слышал тяжёлое дыхание, какое-то невнятное бормотание или несвязные восклицания, словно обитателям келий всё ещё чудились небесные виденья, всё ещё звучали откровения божественных уст.
В одном из углов двора Улугбек увидел узкую, как лазейка, дверцу и ступеньки за ней. Он втиснулся туда и в полной темноте, на ощупь, полез по стёртым плитам извилистой лестницы наверх.
Он выглянул на крышу и замер.
Султания,
Но посреди этого сверкающего блюда поднимались купола дворцов, бань, мечетей, грузные, квадратные сторожевые башни, лёгкие минареты, светлые стены зданий — и всё это сияло, изборождённое лёгкими чертами теней. Густой, тяжёлой грудой кое-где поднимались над зданиями верхушки раскидистых деревьев, кое-где мерцали то алыми, то белыми пятнами поставленные на плоских крышах шатры.
Узкие улицы, уже погруженные во мглу теней, казалось, лишь подпирали лёгкую высоту озарённых солнцем вершин города.
Высилась столетняя, дивная мечеть Худабендэ у мавзолея Ульджайту-хана, а неподалёку сутулился тяжёлый купол над гробницей Хайдара.
Стройный дворец красовался длинным рядом каменных куполов, круглыми башнями по углам, какой-то угловатой башней, поднимавшейся из-за плоских крыш, — дом, где Улугбек впервые увидел свет, где впервые глотнул густой и лёгкий, как парное молоко, воздух бытия.
Мальчик смотрел на этот невиданный, словно приснившийся город, пока не послышалось снизу, как кто-то не то кликнул его, не то назвал по имени.
Глянув с каменных плит крыши во двор, Улугбек ничего не мог различить там, в густом сумраке, где уже зажигали светильники и в очагах раздували огни.
Нехотя вернулся он к лестнице, снова втиснулся в её извилистое жерло и, нащупывая внизу очередную высокую ступень, опираясь ладонями о скользкие, будто просаленные стены, спустился во двор, к земле.
— Гулял? — спросил дед, устало откинувшийся к стене. — Я посылал тебя звать. Вели, чтоб принесли тебе бумаги и всего, что надо: будем писать. Как в Самарканде. Будем записывать. Сперва слушай, запоминай, а когда человек выйдет, будешь писать. Каждое слово запоминай, каждое имя; чего сколько и где что, твёрдо запоминай. Понял?
— Хорошо, дедушка.
— Покличь слуг, вели принести побольше бумаги. Чтоб всего хватило.
— Хорошо, дедушка.
И Улугбек похлопал в ладоши, вызывая слуг.
Не вельмож, не отважных полководцев, не хранителей царских кладовых слушали они в тесной сводчатой келье.
К ним приходили дервиши, входили смирные, угодливые, робкие, опасаясь подойти близко. Не такими бывали они, бродя среди народа, гнусавя стихи Корана или непонятные пророчества и речения, дерзко вступая во всякие двери и ворота, куда б ни повела их воля аллаха. Не так смотрели они на верующих, взимая с них подаяния, как подати, и принимая поклонение их, как повинность мусульман перед богом.