Тамерлан
Шрифт:
— Наша великая госпожа мадрасу строит. Слава и честь великой госпоже. Но людям у неё легко: кормит их всласть. Отдых им даёт. Частыми наездами ободряет…
— А откуда кирпич берёт?
— При сносе зданий на базаре весь старый кирпич приказала скупить. Пока свежий ей обжигают, старым обходится.
— А почему ты не скупил?
— Старый вниз не годится. Вниз надо крепкий класть.
— А ей старый кладут!
— Ей и ямы вырыли неглубоко. Такое строение недолго простоит, тяжести верхних рядов не выдержит.
Тимур повеселел от мысли: «Строит-строит, а оно — трах! — и развалится!»
Он уже веселее глянул на расторопных строителей мадрасы.
И подумал, тоже не без тайного смеха: «Мадрасу строить начала, а могилку себе рыть не торопится!»
И досада на Сарай-Мульк-ханым сменялась дружелюбным раздумьем обо всей её затее: «Строит! Хочет по себе память оставить. И ведь распорядительна! Зодчих сама нашла, старый кирпич скупить догадалась!..»
Он сознавал, что уже гордится ею, своей старой, беспокойной, деловитой женой. Она ему по плечу! Она с честью несёт тяжёлое бремя его жены, великой госпожи, о которой шёпотом рассказывают всякие небылицы по всему народу, по всей земле, по всему миру, среди друзей и среди врагов.
«Среди друзей? — задумался он, глядя, как четверо чернокожих силачей катят перед собой огромный неуклюжий камень. — А есть ли друзья?»
И он повторил ходже Махмуд-Дауду:
— О факелах помни. Торопи людей. Чтоб зодчие не дремали! Я с тебя взыщу. Помни, Махмуд, — с тебя взыщу! Понял? Мне надо, чтоб хорошо работали, но чтоб скоро. Людей не жалей. Людей хватит. Люди затем господом созданы, чтоб славить имя господне. А соборная мечеть — это великое славословие господу нашему, милостивому, милосердному. Понял?
И, не дожидаясь, пока ходжа Махмуд-Дауд соберётся с мыслями, он задорно вскинул старую голову и поехал между ямами своего строительства и ещё невысокими, но уже растущими стенами царицыной мадрасы.
Тимур ехал неторопливо, из-под придорожных деревьев оглядывая пригороды, загородные дачи на холмах, обросшие пышными купами карагачей или прямыми, как мечи, тополями.
Холмы лоснились от иссохшей, будто позлащённой травы, но их заслоняли то густые сады, то голубоватые стены усадеб.
Конь шёл, позвякивая серебром сбруи, покачивая гордо вскинутой головой, а Тимур сидел, как всегда, склонившись вперёд и опустив неживую руку.
Чуть поотстав, по обе стороны дороги ехали стражи с круглыми, окованными медью щитами и в высоких шлемах, а позади растянулся длинный поезд его спутников.
Под Улугбеком сухощавый мышастый текинский конь шёл непослушно, норовя вырваться вперёд, а мальчику надлежало ехать позади Мухаммед-Султана, рядом с Халилем, и Улугбек всю дорогу был занят борьбой со своим норовистым, самолюбивым конём, боясь нарушить строгий порядок поезда.
Они ехали в Северный сад, или, как звали его ещё, в Прохладный сад, благоустроенный года за два
Улугбек не знал, что дедушка ещё накануне распорядился, чтобы великая госпожа Сарай-Мульк-ханым вывезла цариц и всю семью за город. Мальчик мирно спал, когда старик среди ночи, поднявшись наверх из темницы, уверив себя, что разбой под Курганом удался грабителям не из-за их силы, а из-за беспечности караула, один прошёл в соседний Садовый дворец, где помещались царицы, и велел великой госпоже везти их в Прохладный сад.
Тимур, возвеличивая, украшая, прославляя Самарканд, всегда тяготился городской жизнью. Ему не сиделось на месте, его тянуло с места на место, из сада в сад, из города в город, из страны в страну. Он мог долгими часами сидеть в седле, не зная усталости, когда многие из его спутников уже теряли силы и мечтали об отдыхе. Конь под ним уставал, но, пересев на свежего, Тимур мог снова ехать, глядя вокруг на земной простор.
Уехав наконец из Синего Дворца, он любовался пологими склонами иссохших за лето золотистых или розоватых холмов, глубиной неба, налившегося осенней синевой, тёмными кронами одиноких могучих деревьев.
Ещё издали услышали рёв труб и удары больших бубнов, — сад встречал хозяина.
Длинные медные трубы — карнаи, которыми перед битвой или после боя подавали знак войскам, ревели над трубачами, запрокинувшими головы в небо, чтобы выше возносился трубный гул.
Десяток трубачей в нарядных, ярких халатах то приседал под тяжестью труб, то, выпрямляясь, оглашал всю окрестность торжественным, зловещим, грозным рёвом.
Бубны поддерживали этот рёв, и казалось, стадо ревущих слонов скачет с тяжёлым топотом навстречу хозяину.
Но сквозь эти грозные могучие гулы пробилась задушевная песня свирелей, словно девичьи голоса.
И конь повелителя прошёл по устланному коврами мостику через ручей в грузные каменные ворота Прохладного сада.
Между тесными рядами голубых тополей по узкой дороге Тимур проехал к дворцу.
Большие четырёхугольные пруды, обрамленные белым мрамором, отражали густую синеву неба, а на воде плавали пунцовые яблоки.
Стая газелей пересекла дорожку, сверкнув белыми брюшками.
Огненные фазаны мелькнули в ярко-зелёной траве.
Тимур спустился с седла на руки подхвативших его слуг, и двое старых барласов, доживавших бурную жизнь в тишине этого сада, взяли повелителя под руки и бережно повели к высокому седалищу, осенённому ветвями могучих чинаров.
Он опёрся о подушку и оглядел сад.
От вековых деревьев кругом было много тени, но с севера сад был открыт ветрам, и туда, на север, с царского седалища открывался далёкий простор, до самого неба.
Тимур приметил, что далеко, в глубине этого простора, время от временя поблескивая сталью оружия, проходит большое войско.