Тамерлан
Шрифт:
Будто сбросив мешавшее дышать одеяло, он глубоко, облегчённо вздохнул и повеселел.
Повелитель милостиво глянул на Тугай-бека:
— Сед стал.
— Легко ли, великий государь, — более десяти лет в Сарае.
— Торговать тяжело?
— Тяжело купцом притворяться. Везде глаза да уши. Живу, глаз не смыкая, уши навострив, без отдыха десять лет!
— Сюда неприметно ли выбрался?
— Товар повёз.
— Прибылен ли товар?
— Разоренье: ордынская кожа. Вёз-вёз, а она тут нынче нипочём. Одна надежда: привёз меха
— Великий?
— Нынче они свой город так называть начали. Кончилась их межусобица, Сувар-город смирился. Булгар поднялся.
— Велик?
— Мастерами знатен. Медники, литейщики, кузнецы. Всякие ремесленники. И книги пишут. Народ к Руси тянет, да хан не велит. Золотой Орде нынче свой народ нелегко держать. Булгарцы — исстари купцы да в ремесле искусники. Таких хану держать трудней, чем тёмных скотоводов с нищими пахарями.
— Где им тяжелее, там легче нам! — веселел Тимур.
— Не та нынче Орда. Булгары голову подняли. Татарами, монгольским именем прозвались, а от монгольских, от Чингизовых обычаев вспять к отеческим, к булгарским тянут. Язык свой татарским именуют, а он у них прежний, булгарский. Ханы свой род от Чингиз-хана, от Бату-хана, от Узбек-хана ведут, а указы нынче не Чингизовым, не монгольским языком, не монгольским письмом пишут, а булгарским языком. Вот и выходит, великий государь, — полтора века монголы владеют тем народом, землю их за свою почитают, города их ордынскими именуют, а народ как был, так и остался, сам по себе. Живой.
Тимура что-то кольнуло в словах испытанного проведчика, эти слова чем-то встревожили Завоевателя и Повелителя Мира, но радость, что Орда по-прежнему скована враждой и тяжбой с Москвою, что не у Тимура, а у ордынского хана своеволен и вольнолюбив народ, была устойчивей минутной горечи, над которой Тимур не успел задуматься.
Тимур веселел. Из тягостей и досад этой недели поднимался прежний, самоуверенный завоеватель, как из треснувшей скорлупы встаёт на ноги беркут, и расправляет крылья, и озирает зоркими глазами весь окоём до самого небосклона.
Он отпустил Тугай-бека и встал:
— Кличь, Мухаммед, вельмож. Я выйду к ним. Пора повидаться.
— А мы ещё не дочитали, дедушка! — вскочил на ноги засидевшийся Улугбек, ещё не веря, что наскучившее недельное сидение с дедом окончилось. — Разве не будем читать?
— Дочитаем, мальчик. В другом месте, в другой раз. Теперь иди к бабушке. Скажи, пускай сбирается. В сад поедем, пировать будем.
— В сад! — вскрикнул Улугбек, кидаясь к двери, забыв на полу раскрытую книгу, забыв стопку чистой бумаги, чернильницу, тростнички — всё, что было его хозяйством в эти дни, о чём немало заботился он во всю эту тягостную неделю.
Проскакивая мимо воинов, он стремился к тому порогу, коего не смели переступать ни воины караула, ни первейшие вельможи, — к порогу бабушки, в Садовый дворец.
А Тимуру принесли праздничные халаты, опоясывали его золотым поясом,
Вельможи во дворе, свыкнувшись с беспечным сидением на попонах, застигнутые царским зовом врасплох за праздными разговорами, оторопели, растерялись; чтобы собраться с мыслями, принялись отряхиваться, разглаживать смявшиеся халаты, расправлять бороды, никак не решаясь идти во дворец, сомневаясь, чего там ждать — милостей ли, гнева ли — после стольких дней ожидания.
Но опомнились и кинулись к дверям, едва заметили, что один или двое из вельмож уже вступают в дверь и могут первыми предстать перед очами повелителя, если остальные промешкают здесь.
И тогда, испугавшись своей нерасторопности, все сразу втиснулись в дверь, давя друг друга локтями, оттягивая передних за полы и за вороты халатов, опираясь на недавних собеседников, дабы самим протиснуться вперёд.
Несколько человек застряло в дверях. Снаружи вталкивали их внутрь дворца, чтоб поскорее самим туда добраться.
Мухаммед-Султан, стоя посреди залы, смотрел на эту давку и сумятицу, ожидая, пока втиснутся наконец эти десятки властных сподвижников деда, сановных, знатных, степенных.
Кто-то из передних споткнулся о ковёр.
Через него перевалилось двое других сподвижников, сбитых с ног усердием отставших.
Наконец все они, кто ползком, кто пятясь, вытягивая из давки полы своих застрявших халатов, кто в размотавшейся и повисшей, как слоновый хобот, чалме, ввалились в залу.
Неподвижно и молча подождав, пока все они наконец встали по своим местам, пока кое-как выправились, царевич дал знак стражам открывать мерцающую перламутром дверь и неторопливо пошёл навстречу деду.
Вельможи ханства рядами сидели на полу по всей огромной зале. На высоком седалище, украшенном резной слоновой костью, восседал Тимур, держа в руке платочек, расшитый синими звёздами.
Кротким печальным голосом он спрашивал у вельмож о различных делах, и они отвечали ему негромко, участливые к печали, гнетущей их повелителя.
Но проницательный, зоркий взгляд повелителя оглядывал каждого в этой зале, каждого хозяйственно оценивал, каждому предопределял место в задуманном деле.
Тихо было в зале, вельможи сидели на полу рядами, как на молитве в мечети, и каждый, едва уловив на себе взгляд повелителя, вздрагивал, и сжимался, и спешил услужливо улыбнуться Тимуру.
Не сразу сумел встать на затёкшие ноги рыхлый ходжа Махмуд-Дауд, когда Тимур спросил:
— Благополучно ли подвигается строительство соборной мечети, брат Махмуд?
— По милости божией, от утра и до вечера трудимся.
— Я спросил не о том, сколько делали; я спросил, сколько сделали.
— Не щадя сил, государь!
Тимур поднёс к глазам платочек, чтобы скрыть гнев.
И многие из вельмож скорбно вздохнули, дабы выразить сочувствие Тимуровой скорби.
— Что же… — вздохнул Тимур, — мы сами взглянем. Собирайтесь и поедем в сад.