Там, за рекой

Пальман Вячеслав Иванович

Глаза у них большущие, навыкате и очень прозрачные, только продолговатый зрачок потемнее. Они широко расставлены, и Саша подумал, что обзор у туров, как у широкоформатного фотоаппарата: видят более чем пол-окружности и даже чуть назад.

Планки в решётке — на ладонь шириной, с расстоянием между ними тоже в ладонь, — наверное, мешали турам смотреть, разделяли близко сидящего человека на две части, а разглядеть хотелось. Тур отходил, подходил, но планка все равно чернела перед глазами, мешала цельности впечатления. Тогда тур клонил голову набок, ниже, ниже, чтобы

оба глаза оказались на одной вертикали, и так стоял до тех пор, пока, видно, не начинала болеть шея.

Вели себя туры более или менее одинаково. Только туриха, пойманная третьей, не притронулась к пище ни в первый день, ни во второй. Лежала, поджав ноги, безучастная ко всему и какая-то отрешённая. Шерсть на ней взлохматилась, она не била по клетке, не реагировала на подходивших.

На третий день, ослабев ещё больше, забилась в угол и даже закрыла глаза. Что угодно, пусть смерть, но не это…

— Неладно, — задумчиво сказал Лысенко.

— Давайте отпустим, — предложил Саша.

Решили подождать до вечера. Кидали хлеб, овёс, лучшие травинки, но она даже взглядом не удостаивала.

С общего согласия Саша открыл дверцу.

— Вставай, непримиримая, — сказал он.

Туриха как-то рассеянно оглядела людей, перевела взгляд на горы, луга. Глаза чуть-чуть оживились, сухой нос шевельнулся. Шатаясь, пошла она по густой траве, раз десять оглянулась, и уже на подъёме Саша увидел в бинокль, как она, лёжа, ущипнула траву раз, другой, третий. Утолила первый голод и, поднявшись, прошла сквозь кусты. Достигнув вершины увала, вдруг оглянулась, увидела балаган, дымок, людей, испугалась и побежала.

— Будет жива, — сказал Лысенко. — Ничего мы ей не повредили. Характерная очень. У них, у зверей, тоже разные бывают. Такая скорей подохнет, чем смирится.

— Ишь, философ, — не без усмешки сказал старший лесник. — А как же ты сам ещё недавно…

Саша сделал ему знак: ну зачем?

Иван сдвинул брови. Но промолчал.

Вскоре ловцы посадили в клетки ещё трех туров, а ночью у балагана началось смятение. Лошади, сбившиеся поближе к людям, тревожно захрапели и сорвались с места. Лесники проснулись, но лежали тихо, стараясь понять, кто это нарушил ночной покой. Потом послышалось движение в клетках, топот туриных копыт, беспокойство.

— Не медведь ли шастает? — тихо сказал старшой.

Взялись за карабины. Саша быстрее других обулся и первым открыл дверь.

Звёздная, холодная ночь стояла вокруг. Темнота полная. Лишь приглядевшись, в пяти метрах от порога он увидел белое пятно. Автоматически вскинул ружьё. Белое пятно шевельнулось, поднялся хвост и вяло ударил по земле раз и другой.

Ещё не веря глазам своим, Саша шагнул ближе.

— Архыз?

Овчар лениво повалился на бок. Бей меня, режь меня, но я тут и в твоей власти…

3

Требовалась железная выдержка, чтобы усидеть на цепи в эти тёплые летние дни.

Маленький двор Молчановых, с точки зрения Архыза, напоминал тюрьму. Окружённый штакетом, через который из огорода заползала разросшаяся малина, двор служил одновременно и птичником.

Архыз, давно приученный равнодушно взирать на куриную мелочь, томясь заползал в конуру.

Елена Кузьминична хорошо кормила овчара, по вечерам даже сидела с ним на крылечке, гладила холёную шерсть и что-нибудь рассказывала, а он вслушивался в её журчащий ровный голос, понимал всю меру доброты этой седой женщины, даже испытывал к ней нежность. Но в то же время думал своё: когда придёт хозяин и он вместе с ним начнёт настоящую жизнь в лесу, полную неожиданностей и от одного этого несказанно интересную.

Однажды у дома остановилась не видная со двора машина. Архыз прислушался и тотчас догадался, что в дом вошли чужие. Впрочем, не совсем чужие. Женский голосок с милым придыханием он уже слышал. А мужской был действительно чужим.

Он все-таки поднялся, стал ходить вдоль проволоки, гремел цепью, чтобы обратили на него внимание. И в самом деле, открылась дверь, на крыльцо выпорхнула девушка в брючках, в зеленой курточке, отвела тыльной стороной ладони светлую, прямо золотую, прядку волос от лица и сказала:

— Здравствуй, Архыз! Тебе скучно, бедненький ты мой!

И бесстрашно подошла.

— Ждёшь не дождёшься своего хозяина, да? — спросила Таня. — Когда вы-то его ожидаете, тётя Лена?

— Обещал через полторы недели. Поживи у нас, отдохни, Танюша, как раз и Саша подойдёт.

— Ой, что вы, работа! Надо тропу проверить, скоро поведём туристов. Сначала Виталик, потом я…

Елена Кузьминична внимательно присматривалась к хлопцу. Кажется, все неприятности из-за него.

— Он у нас первопроходец, — со смехом добавила Таня и легко тронула Виталика за руку. И жест этот, тёплый, доверчивый, тоже заметила старая женщина.

В смехе девушки Архыз не уловил особенного веселья. Какой-то нервный смешок. Да и сама она выглядела беспокойной, неловкой. Даже себе сказать не могла, зачем заехала.

Лицо её вдруг дрогнуло, глаза беспокойно забегали.

— Ты подожди меня у машины, — сказала она Виталику. — Я скоро…

Елена Кузьминична стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку.

— Не осуждайте меня, тётя Лена, — сказала Таня, не глядя на неё и краснея. — Так все получилось…

Говорить дальше не могла: комок в горле. Елена Кузьминична беззвучно заплакала, сказала сквозь слезы:

— Эх, Таня, Таня… А я-то ждала, радовалась.

Тогда и Таня, всхлипнув, вдруг подбежала к ней и уткнулась головой в плечо. Архыз сидел строгий, недоуменный. Что случилось? А Таня плакала и говорила, что Саша для неё дорог по-прежнему, что знает она, какую боль причиняет, что все это неожиданно, неотвратимо…

— Люблю Виталика, очень люблю, — вдруг окрепшим голосом произнесла она. — Ничего не могу с собой сделать!..

— Значит, не судьба нам. — Елена Кузьминична вздохнула и вытерла глаза. — Пусть будет жизнь твоя счастлива, Танюша. А Саша… Ты не говори ему ничего, не терзай. И не встречайся. Слышишь? Считай, что простилась. И спасибо тебе за честное признание. — Елена Кузьминична поцеловала её. — Иди. Он заждался.