Там, где ты
Шрифт:
— Привет, Сэнди. — У него был веселый и бодрый голос.
Он пожал мне руку, и я поклялась себе, что оближу ее, как только вернусь домой, и никогда больше не буду мыть. Мистер Бартон сел напротив меня в коричневое бархатное кресло. Готова поспорить: все эти барышни на плакатах просто выдумывали себе проблемы, чтобы иметь предлог явиться к нему в кабинет.
— Надеюсь, тебе удобно в этом авангардном дизайнерском кресле? — Он сморщил нос от отвращения, устраиваясь на сиденье с прорванной сбоку обивкой, из которой торчал поролон.
Я засмеялась. О да, он крут.
— Спасибо, удобно. Я хотела бы знать, что вам
— Ладно, — улыбнулся он. — Твой выбор свидетельствует об одном из двух. Я внимательно слушала.
— Во-первых, о том, что ты не любишь коричневый цвет. Или, во-вторых, о том, что ты любишь зеленый.
— А вот и нет, — улыбнулась я, — мне просто захотелось сесть напротив окна.
— Ага, — подхватил он, — значит, ты — из тех, кого мы в лаборатории называем «сидящими лицом к окну».
— Угу, я одна из таких.
Он секунду поглядывал на меня с любопытством, потом положил на колени ручку и блокнот, а на подлокотник диктофон:
— Не возражаешь, если я буду записывать?
— А зачем?
— Чтоб запомнить все, что ты говоришь. Иногда мне не удается толком понять какую-нибудь деталь, пока я еще раз не прокручу запись разговора.
— Ладно. А зачем тогда ручка и блокнот?
— Чтобы рисовать чертиков. На случай, если мне надоест тебя слушать.
Он нажал кнопку диктофона и назвал сегодняшнюю дату и время.
— Я себя чувствую в ожидании допроса в полицейском участке.
— С тобой такое уже случалось? Я кивнула:
— Когда пропала Дженни-Мэй Батлер, нас всех в школе просили сообщить все, что мы об этом знали. Как быстро мы заговорили о ней. Она бы пришла в восторг от такого внимания.
— Ага, — кивнул он. — Дженни-Мэй была твоей подругой, да?
Я напрягла мозги. Рассматривала висящие на стене плакаты против хулиганства и размышляла, как ответить. Мне не хотелось, сказав «нет», оказаться бесчувственной в глазах этого соблазнительного мужчины, но ведь она не была моей подругой. Дженни-Мэй ненавидела меня. Тем не менее она пропала, и, наверное, мне не следовало плохо говорить о ней, потому что все считают ее ангелом. Мистер Бартон ошибочно принял мое молчание за знак печали, что смутило меня, а следующий вопрос задал таким сочувственным тоном, что я едва не расхохоталась.
— Ты скучаешь по ней?
Я обдумала и эту версию. Вы бы скучали по ежедневной пощечине? Я чуть не задала ему этот вопрос, но, как и раньше, не захотела, чтобы он счел меня бессердечной, и потому не ответила «нет». А то он никогда не влюбится в меня и не заберет из Литрима.
Он наклонился ко мне. Ах, какие синие у него глаза.
— Твои мама с папой говорили, что ты хочешь найти Дженни-Мэй. Это правда?
Ну и дела! Чем дальше, тем больше путаницы. Я помотала головой: ладно, хватит притворяться.
— Мистер Бартон, не хочу показаться жестокой и бесчувственной, потому что, как известно, Дженни-Мэй пропала без вести и все этим опечалены, однако… — Тут я замолчала.
— Давай-давай, — подбодрил он, и мне захотелось вскочить, обнять и расцеловать его.
— Ну, ладно. Мы с Дженни-Мэй никогда не были подругами. Она меня ненавидела. Мне жалко ее — в том смысле, что вот она пропала, но я вовсе не хочу ее возвращения. Я нисколько по ней не скучаю и не собираюсь ее искать. Мне просто интересно знать, где она сейчас. Этого бы мне хватило.
Он приподнял
— Ну вот, вы точно решили: раз Дженни-Мэй была моей подругой и она пропала, то теперь, если я что-то теряю — ну, там носок, — то ищу его потому, что как бы тем самым пытаюсь найти Дженни-Мэй и вернуть ее обратно.
Он приоткрыл рот.
— Конечно, это разумное предположение, мистер Бартон. Но это не про меня. Я совсем не такая сложная. Просто мне действует на нервы, что вещи пропадают, а я не знаю, куда они делись. Взять хоть скотч с рисунком. Вчера вечером мама собралась упаковать подарок ко дню рождения тети Дидры, но никак не могла его найти. Но дело в том, что мы всегда оставляем его во втором ящике сверху, сразу под столовыми приборами. Он всегда там лежит, мы никогда не кладем его в другое место, и мама с папой хорошо знают, как я отношусь к таким вещам, и потому обязательно все всегда кладут на место. У нас совсем маленький дом, и, честно говоря, это не тот случай, когда вещи пропадают из-за вечного беспорядка. По-любому, я брала скотч в субботу, когда делала домашнюю работу по изо — за нее, между прочим, мне сегодня влепили несчастный трояк, а Трейси Тинслтон поставили пятерку за какую-то фигню вроде раздавленной мухи на оконном стекле, и еще сказали, что это — «настоящее искусство», — так вот, клянусь, я положила моток на место в ящик. Папа его не брал, мама тоже, и я на все сто уверена, что никто не забирался в дом специально, чтобы спереть моток скотча. Поэтому я искала его весь вечер. Но так и не нашла. Так где он?
Мистер Бартон не издал ни звука, только медленно откинулся на спинку кресла и устроился в нем поудобнее.
— Ладно, давай сформулирую прямо и коротко, — задумчиво произнес он. — Ты не скучаешь по Дженни-Мэй Батлер.
Мы оба захохотали, и я впервые за все это время перестала испытывать угрызения совести.
— Зачем, по-твоему, ты пришла сюда? — серьезно спросил мистер Бартон, когда мы отсмеялись.
— Потому что мне нужны ответы.
— Какие ответы?
Я постаралась сформулировать:
— Где находится скотч, который мы так и не нашли прошлым вечером? Куда делась Дженни-Мэй Батлер? Почему один из моих носков вечно пропадает в стиральной машине?
— И ты полагаешь, я смогу тебе сказать, где все эти вещи?
— Не конкретно о каждой, но некие общие указания меня бы устроили, мистер Бартон. Он улыбнулся:
— Позволь мне задать несколько вопросов, и, быть может, в твоих ответах мы вместе отыщем то, что ты хотела бы выяснить.
— О'кей. Если считаете, что это поможет, давайте попробуем.
— Зачем тебе знать, куда деваются вещи?
— Мне это необходимо.
— Почему тебе кажется, будто это необходимо?
— А почему вам кажется, что вы должны задавать мне вопросы?
Мистер Бартон моргнул и помолчал на секунду дольше, чем ему бы хотелось, — так мне показалось.
— Это моя работа, мне за нее деньги платят.
— Платят деньги?! — Я выкатила глаза. — Мистер Бартон, вы могли бы заняться любой простой работой и получать за нее деньги, но все же решили проучиться — сколько же, десять миллионов лет? — чтобы получить все эти бумажки, которыми украсили стены. — Я бросила взгляд на его дипломы в рамочках. — То есть я хочу сказать, что вы прошли всю эту бесконечную учебу, сдали все экзамены, задали все вопросы не только потому, что за это платят.