Талтос
Шрифт:
Майкл углубился в свои мысли, глядя в сторону, погруженный в раздумья, ошеломляюще красивый – образец мужественности и чувственности.
– Знаешь, Мона, – после паузы негромко произнес он, – дело вовсе не в чьих-то словах…
Майкл взглянул на нее. Теперь он был печален, а когда мужчина в его возрасте становится печальным – это серьезно, и Моне вдруг стало не по себе.
– Виной всему то, что произошло с ней… Это было… Возможно, все дело в последних событиях…
Мона кивнула. Она вновь
– Ты ведь никому не проболталась, правда? – строгим шепотом спросил Майкл.
Помоги ей Господь, если бы она сказала, подумалось Моне. Он убил бы ее на месте.
– Нет, и никогда не скажу, – ответила она. – Я понимаю, что и когда можноговорить, а что нельзя,но…
Он покачал головой.
– Она не позволила мне прикоснуться к телу: настояла на том, что сама отнесет его вниз. А ведь едва держалась на ногах. Мне не забыть об этом до смерти. Как все происходило дальше, не знаю – могу только представить, да и то смутно. Но вообразить мать, волочащую тело дочери…
– Ты думал именно так? Что это была ее дочь? Майкл не ответил. Он по-прежнему смотрел в сторону.
Постепенно боль и тревога исчезли с его лица, и он, покусав нижнюю губу, едва заметно улыбнулся.
– Не вздумай хоть когда-нибудь заикнуться об этом, – шепнул он. – Никогда. Никогда. Никогда. Никто не должен знать. Возможно, однажды она заговорит сама. Не исключено, что именно это событие более, чем что-либо другое, заставило ее молчать.
– Не сомневайся во мне, Майкл. Я уже не ребенок и умею держать язык за зубами.
– Знаю, дорогая, поверь мне, знаю.
Глаза Майкла светились теплотой. Но уже через минуту искорки в них потухли и он с головой ушел в себя, погрузился в невеселые мысли – быть может, о Моне, обо всех… и даже о стоявшем перед ним стакане, наполненном липкой жирной смесью. Такое впечатление, что он, оставив все надежды, впал в глубочайшее отчаяние и едва ли кому бы то ни было – даже самой Роуан – удастся достучаться до него.
– Майкл, ради бога, она поправится. Если все обстоит так, как мы думаем, ей непременно станет лучше.
Он ответил не сразу и лишь спустя какое-то время пробормотал:
– Она сидит все на этом же месте, не над могилой, но рядом с ней…
Голос Майкла звучал глухо и мрачно, чувствовалось, что он близок к слезам, и Мона с трудом находила в себе силы сдерживаться. Она всем сердцем стремилась к этому мужчине, ей хотелось подойти, обнять его… Но… Это было нужно ей, не ему.
Она вдруг заметила, что Майкл улыбается, и поняла, что делает он это только ради нее.
– Твоя жизнь наполнится прекрасными
Майкл вздохнул, склонился над столом, облокотившись на него сложенными руками, и принялся смотреть в окно, за которым сияло солнце, одаряя весенним теплом шелестящий зеленью сад.
Казалось, он наконец пришел к какому-то решению и постепенно вновь становился самим собой – философствующим, но не побежденным.
В конце концов он встал, взял в руки стакан и вытер его старой белой салфеткой.
– Да, хочу сказать еще об одном. Как это все-таки прекрасно – быть богатым.
– Что?
– Иметь льняные салфетки. В любое время, когда захочешь. И полотняные носовые платки. Мой отец никогда не пользовался даже бумажными. Гм-м-м-м. Я так давно не задумывался об этом.
Он подмигнул Моне, и она не смогла удержаться от ответной улыбки. Ну и дурачок! Но кто еще, черт возьми, мог бы вот так подмигнуть ей, кроме него? Никто.
– От Юрия по-прежнему никаких вестей? – спросил он.
– Я бы сообщила тебе. – Настроение у Моны сразу упало.
– Ты говорила с Эроном?
– Сотни раз. И три раза сегодня утром. Эрон тоже ничего о нем не знает. Он беспокоится. А еще он сказал, что, несмотря ни на что, не намерен возвращаться в Европу. Что бы ни случилось, он останется здесь, потому что хочет дожить свой век рядом с нами. Эрон не устает повторять, что Юрий невероятно умен – как и все агенты Таламаски.
– Ты думаешь, что-то случилось?
– Не знаю, – уныло отозвалась Мона. – Быть может, он просто забыл обо мне.
Об этом было страшно даже помыслить. Такого просто не может быть. Но человек должен трезво относиться к жизни, что бы ни произошло. А Юрий – гражданин мира.
Майкл смотрел вниз, на свой стакан. Быть может, у него достанет мозгов увидеть, что приготовленное им питье – выжимки, непригодные для питья. Но нет. Он взял ложку и принялся размешивать отвратительное месиво.
– Знаешь, Майкл, шок может вывести Роуан из транса, – сказала Мона. – Позволь дать тебе совет. Как только половина этой гадости окажется у Роуан в желудке, ты просто отчетливо перечисли компоненты.
Майкл расхохотался – смех его остался прежним: низким, идущим откуда-то из самой глубины груди и потрясающе сексуальным. Он взял стакан с «помоями» и наполнил ими другой, поменьше.
– Пойдем со мной. Мона замешкалась.
– Майкл, я не хочу, чтобы Роуан видела нас вместе – вот так, рядом, бок о бок.