Талисман
Шрифт:
— Я сейчас,— пообещал Дюк.
Сдернул со стола паспорт Аэлиты и, не оглядываясь, пошел из комнаты.
Стены в коридоре были покрашены бежевой масляной краской, а стулья и скамейки — коричневой. Дюк рванул по коридору. Бежево-коричневая полоса скользнула по боковому зрению, Выскочил на улицу. Огляделся по сторонам и брызнул куда-то вбок, через трамвайную линию. Нырнул в подземный переход, вынырнул на другой стороне, против магазина «Культтовары».
Зашел в магазин, нарочито беспечно сунув руки в карманы и насвистывая мотив. Такое поведение
Дюк подумал: чтобы выглядеть в магазине естественно, надо что-то купить. Ведь именно за этим сюда и приходят.
— Покажите мне ручку, пожалуйста,— попросил Дюк.
Молодая продавщица, накрашенная, как на сцене, глядя выше головы Дюка, положила на прилавок три образца ручек и, не дожидаясь, какую он выберет, отошла в музыкальный отдел. Стала болтать с продавщицей из музыкального отдела — тоже молодой и накрашенной. У обеих был такой вид, будто в магазин должен кто-то прийти, и они боятся его пропустить.
Ручки были дорогие и не могли пригодиться Дюку, потому что он писал шариковыми за тридцать пять копеек. Но все же он макнул одну ручку в синие чернила и написал на бумажке: «Маша». Перо было жесткое. Таким пером хорошо заполнять похвальные грамоты каллиграфическим почерком — случалось такое в его жизни. Или подделывать документы. Такого в его жизни не бывало.
Дюк представил себе, как в три часа придет Аэлита. Посмотрит на него своими хрустальными глазами и скажет: «А я в тебя верила».
Дюк раскрыл спасенный паспорт, посмотрел на марсианское лицо Аэлиты, с тонким, каким-то светящимся овалом. Потом перевернул страничку, увидел ее год рождения: 1940. Нуль был немножко недоразвитым. Дюк взял другую ручку, на которой не было следов синих чернил. Окунул в черную тушь, стоящую тут же. Завесил руку над нулем, потом опустил и подставил под «улем аккуратную черную лапку. Получилась девятка. Она смотрелась немножко беременной в сравнении с первой, но все же это была именно девятка и ничто другое. Теперь год рождения был — 1949.
Продавщица вернулась к Дюку и спросила:
— Будешь брать?
— Вот эту,— показал Дюк.
— Три пятьдесят,— сказала продавщица и положила ручку в пластмассовый футляр.
— Извините, пожалуйста, я не вижу. Какой здесь год рождения? — спросил Дюк и подвинул продавщице раскрытый паспорт.
— 1949,— равнодушно ответила продавщица и« посмотрела на дверь.
Ничто не вызвало в ней сомнения.
Дюк спрятал паспорт в карман. Заплатил за ручку и вышел на улицу.
До дома было недалеко. Он отправился пешком.
Спокойно шел, сунув руки в карманы, ни о чем не сожалея. Он знал, что теперь Аэлита будет счастлива всю оставшуюся жизнь. И так мало для этого надо: тоненькую черную лапку под нулем.
До
Стоять в парадном было скучно. В пустую квартиру идти не хотелось.
Дюк сел в садике перед домом. Раскинул руки вдоль скамейки, поднял лицо к небу. Он любил разомкнутые пространства м любил сидеть вот так, раскинув руки, лицом к небу, как бы обнимая этот мир, вместе со всеми временно пришедшими в него и навсегда ушедшими. Куда?
Он не заметил, как подошла Аэлита, поэтому ее лицо с большими очками возникло внезапно.
— Я пораньше пришла,— сказала Аэлита.
— И я пораньше пришел,— ответил Дюк.
Аэлита села на краешек лавочки, не сводя с Дюка тревожных глаз.
— На десять лет не вышло,— извинился Дюк.— Только на девять.
Он протянул ей паспорт.
Аэлита раскрыла, вцепившись глазами в страничку. Потом вскинула их на Дюка, и он увидел, как в ней — р-раз! — туго выстрелило солнце.
— Будете на один год старше,— сказал Дюк.— Это нормально.
— Все...— выдохнула Аэлита.— Теперь я молода! Мне 31 год!
Она поднялась с лавочки. И помолодела прямо на глазах у Дюка. Он увидел, как она распрямилась, стерла с себя пыль, вернее некоторую запыленность временем. И засверкала, как новый лакированный рояль, с которого сняли чехол.
— Я знала, что так получится,— сказала Аэлита, щурясь от грядущих перспектив.
— Откуда вы знали?
— А иначе и быть не могло. Разве могло быть иначе?
Дюк пожал плечом. Он знал, как могло быть и как есть на самом деле.
— Будь счастлив, талисман! — попросила Аэлита.— Не забудь про себя.
— Ладно,— пообещал Дюк.— Не забуду.
Она улыбнулась сквозь слезы. Видимо, счастье действовало, как перегрузка, и мучило ее. Улыбнулась и пошла из садика. У нее была впереди долгая счастливая жизнь. И она устремилась в эту новую жизнь. А Дюк остался в прежней. На лавочке.
Когда он обернулся, Аэлиты уже не было. Он даже не узнал, как ее зовут. И откуда она приехала? И кто она такая? Да и была ли она вообще?
Но в кармане лежала новая ручка со следами черной засохшей туши на жестком пере.
Значит, все-таки была...
Вечером из Ленинграда вернулась мама.
Увидела сломанный диван и сказала:
— Ну, слава богу! Теперь мебель поменяю. А то живем, как беженцы. Не дом, а караван-сарай.
Она привезла в подарок Дюку альбом для марок, хотя Дюк вот уже год, как марок не собирал. А мама, оказывается, не заметила. Она вообще последнее время стала невнимательна, и Дюк заподозрил: не завелся ли у нее какой-нибудь хмырь с несовременным лицом на десять лет моложе или ровесник. В этом случае большая часть маминой любви перепадет ему, а Дюку останутся огрызки. И он заранее ненавидел этого хмыря и маму вместе с ним.