Талисман
Шрифт:
Из-под ее очков выползла слеза. Аэлита сняла слезу пальцем, но на ее место по этой же самой дорожке выкатилась следующая слеза, абсолютно такая же.
— Не плачьте,— попросил Дюк.— В конце концов — как у всех, так и у вас. Если бы вы одна старели, а все вокруг оставались молодыми, тогда было бы обидно. А так чего?
— Все — это все. А я — это я,— не согласилась Аэлита и упрямо шмыгнула носом.
— Вы хотите, чтобы я сделал вас моложе? — догадался Дюк.
— Немножечко,— тихо взмолилась Аэлита.— Всего на десять лет. Больше
— Но это не в моих возможностях. Для этого надо быть волшебником, а я только талисман.
— Не отказывайся! — шепотом вскричала Аэлита.— Я не из-за себя прошу. Мне все равно. Я из-за него.
— Из-за кого?
— Я замуж выхожу.— Аэлита сняла очки, и ее лицо стало близоруким, беспомощным — казалось, если она пойдет, то вытянет перед собой руку, как слепая. Будет щупать рукой воздух, а ногами землю.— Он моложе меня на десять лет. Когда он родился, я уже в четвертый класс ходила...
— Ну и что? Если он вас любит, какая ему разница? — спросил Дюк, подмешивая в интонацию побольше беспечности.— Подумаешь, десять лет...
— Психологически...— Аэлита подняла палец.— Он не должен об этом знать.
Дюк посмотрел на палец и мысленно согласился. Знание действительно меняет дело. С тех пор, как он узнал, что Аэлите сорок, а не двадцать пять — вернее в тот момент, когда он об этом узнал,— она постарела прямо у него на глазах, Как-то потускнела, будто покрылась временем, как пылью.
— А вы не говорите, сколько вам лет. Он и не узнает,— нашелся Дюк.
— «He говорите»...— передразнила Аэлита.— Стала бы я за этим советом ехать за тысячу километров.
Дюк растерялся.
— Меня Клавдия Ивановна на тебя вывела. Ее знакомые у нас в Прибалтике живут.
Дюк понял, что слух о нем прошел по всей Руси великой и по дороге оброс, как снежный ком.
— Вы зря ехали,— сурово сознался Дюк и почувствовал, как стало колюче-жарко щекам.— Я не талисман.
— Талисман,— спокойно возразила Аэлита.
— Но я же лучше знаю,— мучительно улыбнулся Дюк.
— Ты не можешь это знать.
— Как? — растерялся Дюк.
— Потому что это твое свойство — оно как талант. А талант не чувствуется. Это просто часть тебя. Как цвет глаз. Разве ты чувствуешь цвет глаз?
— Нет.
— Ну вот. Чувствуется только болезнь, А талант — это норма. Для тебя. Вот ты и не чувствуешь...
Аэлита надела очки и посмотрела на Дюка с таким убеждением, что он подумал оторопело: а может, правда? Вдруг он действительно талисман и теперь не надо себя искать, потому что он уже есть...
— Вы так думаете?— спросил Дюк.
— А чего бы я летела за тысячу километров?
Дюк молчал, испытывая самые разнообразные чувства, среди которых было и такое, как ответственность. Когда в тебя верят, ты должен соответствовать.
— А что я должен сделать? — спросил Дюк, испытывая готовность сделать все, что в его силах и свыше сил.
— Паспорт поменять. У меня там сороковой год рождения, а надо,
— А где меняют паспорт?
— В милиции. Ты должен пойти со мной в милицию.
— И все? — поразился Дюк.
Он думал, что ему, как в «Коньке-горбунке», придется ставить во дворе три котла: один котел с «водой студеной, а второй — водой вареной, а последний — молоком, вскипятя его ключом». Потом запустить туда Аэлиту и следить, чтобы она не сварилась.
А оказывается, надо всего-навсего сесть в автобус и проехать три остановки до районного отделения милиции.
— И все,— подтвердила Аэлита.— Если у меня в паспорте будет пятидесятый год рождения, он станет думать, что мне тридцать лет. И я сама стану так думать, Я обману время. Я буду самой молодой для него.
— Запросто,— поддержал Дюк.
— Знаешь... Я его всю жизнь ждала. С семнадцати лет. Каждый день. Вышла замуж и ждала. Родила ребенка и ждала. А потом изверилась и уже собралась в старость. И тут я аго увидела! Знаешь, где? В музее. Я ходила по залам, такая печальная и заброшенная. Смотрела на портреты с прежними лицами. Еще подумала: вот одеть бы их всех в джинсы. И все равно остались бы несовременные. Лица другие. И тут я увидела Его. Он как будто сошел со стены. Глаза — те. Несегодняшние. Как будто он знает о жизни что-то совсем другое, чем асе. Я его сразу узнала и прямо за ним пошла. Сначала из зала в зал. Потом из музея на улицу. Он говорил потом, что это он за мной шел. Что его поразило мое лицо. Что он ждал меня со своих семнадцати лет и мы обязательно должны были встретиться... Я не имею на него права. Но я не могу от него отказаться. Я буду бороться.
Аэлита посмотрела на Дюка взглядом, исполненным решимости бороться, как солдат на передовой, До победного конца.
— Ты пойдешь со мной в милицию? — спросила она.
— Пойду,— сказал Дюк, как солдат солдату.
— Завтра,— приказала Аэлита.
— В три,— уточнил Дюк.— Встречаемся на этом же месте.
Аэлита притянула Дюка к себе и поцеловала его в щеку. От нее пахло дождем на жасминовом кусте. У Дюка чуть-чуть приподнялось к горлу сердце и ненадолго закупорило дыхание. Стало снова колюче-жарко щекам, и он неожиданно подумал, вернее сделал для себя открытие, что сорокалетние тоже могут быть любимыми и любить сами. И что на станции «Любовь» стоят самые разные поезда.
Дюк подождал, пока сердце станет на место. Потом попросил:
— Дайте мне ваш паспорт.
— Зачем? — поинтересовалась Аэлита.
— Я должен буду на него повлиять.
Она достала паспорт из сумки и протянула Дюку. Он спрятал его в верхний карман куртки. Застегнул молнию. Спросил:
— А там, где вы живете, нельзя было пойти в милицию?
— А зачем бы я сюда летела? — насмешливо удивилась Аэлита.— Отпуск брала за свой счет? Деньги на билеты тратила? Хотя я не жалею... Даже если у нас с тобой ничего не получится, я видела... Знаешь, что?