Шрифт:
Сергей Миров
Такая работа
Рассказ
С реки давил тяжелый ветер, возвещавший об окончательном приходе осени.
Никодим Велизариевич молча пожал руку своему младшему брату Юрию, снял с вешалки плащ и шляпу, еще раз зачем-то выглянул в окошко, проделанное в цифре 6, кашлянул и, подхватив у стены свою привычную трость, начал спускаться по скрипящей лестнице. На пятой ступеньке он приостановился и, глядя вниз, где в темноте исчезала крутая спираль, произнес:
– А ты прикрой. Ночью продуть может. Нам твой бюллетень, как...
– и, не подыскав подходящего сравнения, уже
Собственно, Юрий не был ему братом. Велизарий Степанович взял его из детдома в пятьдесят втором, боясь остаться без наследника. Когда через год Никодим вернулся домой, то застал в доме шустрого большеглазого пацана, что-то карябавшего в линованной тетрадке и глядящего на него с недоверием. Отец молча обнял Никодима, постоял так минуту и показал в сторону нового жильца:
– Вот, из приюта взял, Юркой зовут. На часы не смотрит, - и после паузы спросил: - Ты-то не забыл, а, Никеша?
В шестнадцать Юрка, получая паспорт, взял фамилию Колотаевых и отчество Велизариевич. К тому времени он уже регулярно подменял на башне старого Степана, и горисполком выделил ему ставку лаборанта в краеведческом музее.
В армию его не забрали, бронь выбил тот же краеведческий музей, как незаменимому специалисту: Степан Колотаев умер прямо на башне за несколько месяцев до Юркиного призыва. В тот день, когда на смену пришел отец, Юрка выл, глядя на упавшее со стула тело старика, стучал зубами, но не уходил и в окошко не кричал: нельзя, такая работа.
Через три дня на башню провели телефонную линию.
Даже после этого случая Никодим Велизариевич так и не смог отделаться от сложного чувства к Юрию и не то чтобы не любил, но своим не считал.
Выйдя на улицу и аккуратно прикрыв за собой дверь, Никодим Велизариевич обратил внимание, что внизу ветра почти не было, а сентябрьское солнце продолжало по-летнему ласково припекать пыльную брусчатку ратушной площади.
Из остановившегося за памятником Ленину "Икаруса" вытекла ленивая туристическая группа в сопровождении пергидрольной гидессы. Кто-то в автобусе заснул, и было слышно веселое оживление его спутников, видимо, развлекавшихся не очень гуманными шутками над спящим.
– Итак, господа, мы прибыли в последний пункт нашей экскурсии старинный русский город Седелец. Знакомство с ним принято начинать с Ратушной площади, на которой возвышается известный во всей Европе Дом с Часами, или, как его называют в исторических документах, - Седелецкая ратуша. Это сооружение было возведено в середине восемнадцатого века немецким архитектором Тюзентейфелем по личному проекту императрицы Елизаветы Петровны. Уникальность его заключается в том, что...
Никодим Велизариевич ускорил шаг и, отвернувшись, прошел мимо. Он очень не любил эту напыщенную и приукрашенную историю. От старика Степана ему досталось семейное предание, записанное Архипом Колотаевым со слов его деда Егора о том, как было дело по правде.
Лет пятнадцать назад из Ленинграда приезжала какая-то девчонка, переписала все в свой блокнотик и уехала, сказав, что в истории будет переворот. Через полгода налетела целая группа, долго цокала языком, разбирая старые бумаги, и тоже бесследно испарилась. Колотаевы привыкли к постоянным группам,
– Дяденька, а дяденька, который час, не подскажете?
Никодим Велизариевич будто споткнулся, набрал в легкие воздух и повернул голову. Девчонка лет шестнадцати, узнав его, сразу покраснела, перепугалась, пробормотала что-то вроде "извините, я не хотела" и побежала дальше.
Дуреха, чего пугаться-то?
– добродушно подумал Никодим Велизариевич, а потом представил себе, какие у него были глаза, и усмехнулся.
Сейчас его уже редко дразнили. Наоборот, люди уважительно здоровались с ним на улицах, а он, не глядя, отвечал им привычным кивком. Сегодня по дороге домой он уже успел раскланяться с доброй дюжиной знакомых и незнакомых людей.
А вот его отцу и деду в свое время от мальчишек досталось. Наверняка среди прохожих, которые с ним сегодня поздоровались, были и те, донимавшие Колотаевых лет тридцать-сорок назад.
Вдруг Никодим Велизариевич понял, что опять идет не в ту сторону. Он задумался, и ноги сами его понесли в Колотаевский тупичок, где совсем недавно стояла древняя изба, в которой родился еще его прадед Захарий. Вот уже год, как они переехали в огромную пятикомнатную квартиру на третьем этаже нового дома, через стенку от помощника мэра. Одна комната была общая, как в избе, и в ней повадился спать девяностотрехлетний Велизарий Степанович. Две комнаты раньше занимала семья Юрия, но после того, как дочь перебралась к мужу, они остались в одной, а во вторую под шумок перебрался Лешка, сын Викентия и Марты.
Вспомнив про Викешу, Никодим Велизариевич вздохнул. Чего только не предпринимала семья, чтобы пробудить в нем колотаевский талант. Дед Велизарий не один пучок розог об него поломал, а все без толку. Только обозлился вконец, а после школы сразу уехал в Ленинград, там окончил Технологический институт и пустил корни.
Их уникальный дар - абсолютное чувство времени - все время теплился в ком-то одном из продолжателей рода. За двести сорок пять лет работы Колотаевых на башне был только один случай, когда время выбрало двоих. Старший брат Велизария, двухметровый красавец Евстроп ушел к белым, как только большевики согнали его с башни, объявив их работу пережитком царизма. Потом следы Евстропа затерялись: то ли погиб, то ли ушел с англичанами - в общем, сгинул.
В двадцать седьмом году на башне опять решили построить часовой механизм, да еще с боем, чтобы каждый час играл Интернационал, как в Москве. Из Ленинграда привезли инженера, где-то заказали колокола, но опять не вышло: денег не хватило, механизм работать не захотел, инженера отправили на Соловки, а потом расстреляли. Глава реорганизованного областного НКВД лично приезжал в Седелец, где ему показали старого Захария и рассказали, что при царском режиме на башне посменно работала его семья, переводя стрелки вручную. Он, как водится, поцокал языком, что-то сказал про народные таланты и уехал.