Таир
Шрифт:
— Я не умею, — испугалась, ребенок казался таким хрупким, что даже оставаться наедине страшно.
— А чего уметь? Закричит, бери на руки. А там и я прибегу.
Решив, что лучше здесь, чем с Кадрией, я сдалась. Дверь тихо закрылась, я подошла к малышу и замерла. Таких маленьких детей мне видеть вблизи не доводилось. Черноволосый, темные реснички, на лице небольшая сыпь - на лбу пятно красное. Губы так смешно изогнул, ручки в сторону откинул.
Малыш мирно сопел, а потом потёр кулачком закрытые глаза, неловко скользнул по лбу, размазывая пятно. Надо же, я думала аллергия, а оказалось —
Осторожно, боясь разбудить, коснулась лба и стёрла красную точку. Ребенок глубоко вздохнул, я обмерла, боясь что проснется, но нет. Пронесло.
Села рядом с кроватью на край дивана и тоже зевнула. Возле младенца так тихо было и хорошо, и никаких тебе татарских бабушек. Я сама не заметила, как задремала, и проснулась только, когда ребенок захныкал. Сначала тихо, а потом во всю силу своих лёгких. Я на цыпочках к кроватке подошла и замерла: что с ним делать-то?
— Тшш, мальчик, не плачь. Не плачь, пожалуйста, я не умею общаться с такими малявками, — я кроватку пыталась качать, но кажется, ещё хуже сделала. Малыш кричал, поджав ножки, я на руки его взять боялась, и уже трусливо в сторону двери смотрела. Где их всех носит, такой ор до гор, уже хоть бы кто пришел на помощь!
Беспомощно поскуливая, я неловко взяла мальчика на руки. Голова его мотнулась в сторону, а у меня сердце упало в пятки. Господи, Ася, где ты, где дети, кто мог тебе доверить ребенка? Вот как оторвется детская голова, Господи, ужас какой!
— Маша!
– позвала я приоткрыв дверь. Потом, чтобы точно, добавила — Марьям!
И несколько слов матом ещё добавила, но шёпотом, чтобы не нанести младенцу непоправимый вред и психологическую травму. Блудная мамаша все не шла, вынести ребёнка я не решалась - вдруг нарушу ещё какие нибудь традиции? Приноровилась держать голову, ребёнок, похоже смирился с моим присутствием, затих, теперь буравил меня глазками, мелкий татарский джигит. Когда дверь открылась, мы с ребёнком уживались вполне мирно, это если не считать того, что у меня руки со страху тряслись.
Голову подняла - Таир. Смотрит молча. И на меня, и на ребёнка в моих руках. Взгляд тяжёлый, я чувствую его тяжесть на своих плечах, он пробирает до печенок, заставляет чувствовать себя неловко. Мне кажется - я не в своей тарелке. Я меряю на себя чужую роль, не имею права держать этого ребёнка. Это не моё все. И этот взгляд… В нем скрыто безумно многое, мне даже больно становится.
— Тебе идёт младенец, - улыбнулся наконец Таир.
А у меня - мурашки. Улыбнулась в ответ и скорее перевела свой взгляд на безопасную территорию - младенческую макушку. Остро захотелось сбежать. Меня спас ребёнок - снова начал орать. В открытую дверь протиснулась мимо Таира Маша, забрала сына, унесла в людскую кутерьму. Я следом. Теперь уже и эби не так страшна, даже Кадрия. Только бы Таир не смотрел так.
— Быстрее, - выговаривала эби Маше.
– Всё уже пришли, скоро мулла читать начнёт.
Я с тоской подумала, что наверное снова ладошки разглядывать, а потом кушать до потери пульса. А моё платье с карманами после прошлого застолья безнадёжно испорчено, куда еду прятать? Я так без одежды останусь.
— Иду уже, - ответила Маша.
И все было хорошо. А потом эби
— Алла сакласын!
– воскликнула она.
– Марьям! Губнушка на лбу где? Ты хочешь, чтобы Кадрия нам ребёнка сглазила? Ты же знаешь, у нее черные глаза, в прошлый раз после нее Ильяс три часа плакал.
Машка смущённо улыбнулась мне и плечами пожала, а мне стало стыдно - опять напортачила.
— Забыла, эби!
– не стала выдавать меня Маша.
– Сейчас нарисую!
И закрутился бешеный людской водоворот, над которым солировал детский плач - видимо, все же сглазила черноглазая Кадрия, не спасла помада на младенческом лбу. Я действовала по накатанной схеме - сбежала, как только смогла. Через огород, за теплицы, к Сахипжамал. Пирог ей принесла. Сладкий, — губадия, чтобы это слово не значило. Пирог моя подружка одобрила, подхватила деликатно мягкими губами с ладони, — я уже не боялась ближе подходить, — съела во мгновение ока.
— Ты только сильно не толстей, - предупредила я подружку.
– Не буди в них соблазны, а то разделишь судьбу Анаса.
Вспомнила шурпу. Она может и вкусной была, но я предпочитала есть анонимное мясо. В магазине купленное. А в моей тарелке целый шматок лежал, не пожалели. Ладно, Дашка спасла, головой покачала и унесла втихаря тарелку. Кушать бедного Анаса я бы не смогла, в память о том, сколько часов мы провели с ним вместе в загоне.
— Тошно тебе? — раздался женский голос сзади.
Зайка. Вот уж кого не ожидала тут увидеть, в основном здесь бараны, Махмуд, да я. Обернулась, разглядела в наступающих сумерках тонкую девичью фигурку, укутанную в дорогую шубу.
— Мне нормально, - нейтрально ответила я.
Подумала, что уж Зайнаб меня точно не понять. Единственная внучка властной эби, любимая малышка огромной семьи. Богатой, причём, семьи. Балованная и холеная девочка, рождённая с серебряной ложкой во рту.
— А я тебе завидую, - вдруг сказала, порядком удивив, Зая.
– Неделя закончится и уедешь. Свободная, а ты не ценишь, сама, добровольно, в это болото…
Оборвала фразу, не договорив, ушла, оставив меня с Сахипжамал. А я с неожиданной горечью подумала - не все ладно в Шакировском королевстве. Надо бы Таиру к сестре присмотреться, ой как надо. И к жениху её. Слишком он мне напоминал одного обаятельного московского мажорика, слишком избалованного вседозволенностью, чтобы быть по-настоящему хорошим человеком.
Поежилась, подумав о нем некстати. Моё ли дело чужая семья? Тут свою шкуру уберечь бы.
— Вот такие дела, — сказала я Сахипжамал, поправляя на ней платок, — похоже из нас ты — самая везучая.
Глава 18. Зай
Я и сама не поняла, что меня толкнуло сегодня пробраться за Асей. Смотрела, смотрела на нее из окна своей комнаты, спрятавшись за занавеской и денежным деревом, выросшим в кривое недоразумение.
Курит, баранов кормит. И плевать хотела на то, что на нее косится старшее поколение, что бабушка забыть не может, как видела ее много лет назад с голой задницей в московской квартире Таира.
А потом схватила шубу — и к ней. Просто чтобы в глаза заглянуть, убедиться, что она реальная, что так можно жить.