Тахиона
Шрифт:
Сухая жара поляны сменилась внезапно горячей влажной духотой тропического леса. Автомат шел впереди, проверяя путь. Между близко растущими деревьями вились бледные лианы, но травы под ногами не было – ни один луч Лаццы не мог пробиться сквозь плотно сплетающиеся кроны, почва была совершенно голой, и лианы вплетались в пространство между стволами. Выше, где ветви образовывали крону, в развилках торчали эпифиты, – бесцветные, упрямые. Скрибнер смотрел, казалось, сразу во все стороны, и Ланской ступал за ним след в след, удивляясь осторожности Адриана Антоновича, – ведь автомат регулярно докладывал, что опасности нет.
Джунгли были как джунгли – зеленая перепутанная масса, плотная,
– Интересно, почему на них ничего не растет? – сказал Скрибнер. Ланской промолчал. Скрибнер подвесил «летучку» над одной такой поляной и спустил зонд. Песок не был зыбучим, наоборот, довольно плотным, крупным, состав – самый заурядный. Глубина песчаного слоя – больше тридцати метров.
– Колодец, – сказал Ланской, посмотрев на переданные зондом цифры, – песчаный колодец. Любопытно. А может быть, все-таки спустимся?
Вместо ответа Скрибнер вернул зонд на место и повел «летучку» к побережью.
К обеду собрались все, кроме Сергиенко. Винклер сказал, что Дек-Торила отказался разговаривать с Любомиром Назаровичем, и Сергиенко решил побывать на двух-трех атоллах, вернуться намеревался только к вечеру. За обедом речь шла о табличках. Возраст их оказался весьма солидным, около тысячи шестисот местных лет (почти две тысячи земных). Изображение выполнено глазурью, изготовленной из расплавленного песка с добавлением растительного красителя белого цвета и минерального – черного. Обжиг табличек производился после нанесения рисунка. Но землян заинтересовала не техника изготовления, хотя она и была необычной для такого уровня развития, – а сами изображения. Что за арбузы нарисованы на дощечках? Растение это или животное? На островах такого зверя никто не видел, значит, «арбузы» водятся в джунглях. И не их ли боятся люди, стоящие на одной ноге? И почему у сургоров нет подобных амулетов? Может быть, такая техника им незнакома?
Предположение Ланского, что материковое племя научилось изготовлять амулеты уже после переселения, было отброшено, – светлокожее племя недолго прожило на побережье; для создания столь сложной техники просто не было времени. А вот мысль Тронхэйма, что сургоры скрывают от землян таблички, показалась более реальной. Не исключено, что арбузы – это те самые тахи, о которых сургоры боятся говорить. Возможно, именно потому боятся, что тахи представляют собой серьезную опасность, и суеверные островитяне, естественно, не хотят навлечь на себя несчастье упоминанием о тахи. И песчаные поляны в джунглях вполне могут оказаться гнездами тахи, о которых случайно проговорились сургоры во время посещения их разведгруппой.
Наконец предположения по поводу табличек иссякли; Тронхэйм упомянул было о стене за домом колдуна, однако это сообщение прошло мимо общего внимания, не задев его. Ну, стена и стена, ничего особенного. Решили, что во второй половине дня Ланской и Скрибнер более тщательно осмотрят песчаные поляны, а Тронхэйм отправится на острова – возможно, кто-то из местных жителей разговорится, и Тронхэйму или Сергиенко удастся нащупать какую-то нить. Двухцветность изображения на табличках упорно напоминала всем о случае с Анен Симой – ведь он тоже какое-то время видел мир в черно-белых красках. Видимо, розовокожие знали это состояние, и похоже на то, что оно их не радовало, – иначе зачем такое количество амулетов? И сургоры знают о подобном явлении, – поэтому не удивились случившемуся с Анен Симой.
Поблизости
– Не пойдем дальше. В другой раз. Давай возвращаться.
Прежним путем они вернулись на поляну. Перед тем как ступить на песок, по которому уже бодро маршировал автомат, Скрибнер внимательно осмотрел открытое пространство, и Ланской не удержался, спросил:
– Думаешь, пока нас не было, местные террористы бомбу подложили?
– Не тарахти, – оборвал его Скрибнер. – Смотри.
– На что смотреть?
– На поляну, – отрезал Скрибнер. – Сургоры не напрасно, наверное, с материка удрали. Что-нибудь да есть в этих поляночках… Вон, видишь? – он показал на два небольших бугорка неподалеку от «летучки». – Были эти шишки, когда мы уходили? Или их не было?
Ланской пожал плечами.
– Может, были, а может, нет. Я не заметил.
– Не было их, – сообщил Скрибнер. – А откуда взялись?
– Ну, знаешь, – возмутился Ланской. – Если прыщ на песке способен вызвать у тебя приступ тихой паники, что же с тобой будет, случись что-нибудь посерьезнее?
– А ничего со мной не будет, – безразлично произнес Скрибнер, не обращая внимания на язвительный тон врача. – А шишечки эти мне не нравятся. Ну, ладно…
Автомат стоял навытяжку возле «летучки», в метре от бугорков, и Скрибнер решил, что если бы бугорки представляли хоть какую-то опасность, автомат не проявил бы такого безучастия, – и вышел на поляну. Скрибнер уже открывал дверцу «летучки», когда Ланской решил все-таки посмотреть поближе на «прыщи», вызвавшие опасения разведчика, и, подойдя к ним, поднял ногу, намереваясь топнуть по бугорку. Скрибнер метнулся к врачу и толкнул что было сил, отбросив Ланского в сторону метра на три, – но при этом не удержал равновесия и сам наступил на выпуклость в песке. И…
Ланской не понял, что произошло. Он только увидел, как Скрибнер замер, обхватив руками голову и с ужасом глядя вниз, – и, не размышляя, схватил товарища и одним махом втащил его в «летучку». Автомат едва успел проскочить внутрь, как Ланской уже поднял машину над поляной. Скрибнер был без сознания, и врач, крикнув автомату, чтобы тот связался с командиром, подключил к Скрибнеру систему экстренного жизнеобеспечения. Паралич… полный паралич, остановилось дыхание, сердце… автомат на полной скорости вел «летучку» к лагерю, а врач, обливаясь потом, пытался вернуть друга к жизни. Скрибнер лежал с закрытыми глазами, и выражение ужаса застыло на его лице.
Медицинский отсек «Эксора» был оборудован с учетом самых невероятных случаев, однако далеко не сразу Ланскому удалось найти причину внезапного паралича, поразившего Скрибнера. Только утром следующего дня Эмиль Юлианович, вызвав Винклера, доложил, что обнаружил в кровеносной системе больного неизвестные микроорганизмы, неведомо как туда попавшие. В данный момент занимается анализом этих тварей. Винклер, глядя на бледное до синевы лицо врача, предложил Ланскому немного отдохнуть, – на некоторое время его вполне мог заменить Сергиенко. Но Ланской только покачал головой и выключил экран. Винклер понимал, что настаивать на замене – даже на самое короткое время – было бы сейчас жестоко: Ланской не мог простить себе собственной неосторожности, из-за которой теперь Скрибнер находился на грани жизни и смерти. И ясно, что врач не уйдет из отсека, не станет отдыхать, пока Скрибнер в опасности.