Табак
Шрифт:
– Договорились. Завтра же начну действовать.
– Как можно скорее!.. Теперь другое: я хочу посмотреть твою виллу в Чамкории.
– Зачем?
– Мне она кажется очень удобной для переговоров, которые мы собираемся начать с некоторыми проанглийскими кругами.
– С проанглийскими кругами?…
– Они, видимо, решили прощупать почву.
– То есть как «они»?
Борис помрачнел.
– Хотят обменяться мнениями, – объяснил Павел. – Если согласятся с нашей программой, то добро пожаловать и Отечественный фронт!
– А
– Наверное, скрывают от тебя. Считают тебя германофилом.
– Вот как?… Ты знаешь, что я член Коронного совета?… Знаешь, что его величество держит меня как глубокий резерв на случай переговоров с англичанами? Знаешь ли ты, что я…
– Знаю! – Павел с досадой махнул рукой. – Но его величество думает, что еще рано закидывать к нам удочку, чтобы спасать династию и свою шкуру. Кроме того, ни у кого нет к тебе доверия. Рабочие и крестьяне тебя ненавидят, англичане знают, что ты ведешь двойную игру, да и немцы о тебе не лучшего мнения…
Борис не ответил. Нижняя челюсть у него отвисла и рот перекосился.
– Слушай! – Голос Павла стал еще более жестким. – Имей в виду и другое! Не думай, что ты выслужишься перед немцами или союзниками, если выдашь меня властям… Но если ты все-таки па это пойдешь – знай, что жить тебе останется лишь несколько часов. И мать будет презирать тебя всю жизнь… Это тебе тоже ясно?
Борис все еще сидел с перекошенным ртом. На лице его застыло беспомощное идиотское выражение. «Совсем пропащий человек…» – не без грусти подумал Павел.
– Погоди, братец!.. – Борис пытался взять себя в руки, но в голосе его звучал страх. – Конечно, я тебя не выдам! Разве можно?… Глупости это… Ведь… немцы… проигрывают…
– Конечно, проигрывают! – рассмеялся Павел. – Пошли их ко всем чертям.
– Постой!.. – запинаясь, продолжал Борис. – Мне надо… выпить коньяку… Я так взволнован…
– Выпей!.. Жизнь твоя действительно висит на волоске.
– Но я все сделаю… Вы не ликвидируете меня, правда?
– Если будешь молчать и спасешь Блаже. Кроме того, не забудь о вилле. Оставь ключ маме.
– Все… все…
Павел взглянул на часы и поспешно встал. Пора было идти. Привычным движением он нащупал револьвер в заднем кармане брюк и протянул руку Борису.
– Ну, прощай!.. Я ухожу.
– А вы… меня не ликвидируете?… Нет?
– Если не будешь делать подлостей.
– Это правда?… Правда?
Павел снова почувствовал, как его угнетает состояние Бориса.
– Успокойся наконец, черт побери! – воскликнул он. – Ну и трус же ты!.. Глядеть на тебя противно.
И Павел быстро вышел из комнаты.
Борис остался один. Он принялся пить коньяк рюмку за рюмкой, пока сознание у него не помутилось, пока страх и гнев не растворились в мрачном оцепенении хмеля. Потом его одолела дремота, и он заснул, сидя на стуле. Когда
Он медленно встал и, не надев шляпы, не простившись с матерью, пошатываясь вышел из дому. Было прохладно и тихо. На небе еще блестели звезды, по на востоке уже проступила белесая полоска рассвета. Из соседнего двора доносился тоскливый крик совы. В маленьком бассейне посреди сада квакали лягушки.
Он подошел к машине, ожидавшей его на улице. Шофер спал. Борис грубо растолкал его.
– Гони! – приказал он, бросившись на сиденье.
Он опустил стекло, проглотил капсулу с порошком кофеина, которую ему дала Ирина, и закурил. Прохладный ночной воздух и кофеин немного взбодрили его. Мысли его стали проясняться. «На волоске! Гм, посмотрим!..» Только бы успеть обработать и вывезти табак, закупленный в Беломорье!..
Он наклонился вперед и рявкнул:
– Быстрей!
Шофер погнал машину быстрее.
Некогда всесильный, господин генеральный директор «Никотианы» улыбнулся так же самодовольно, как в дни расцвета своего торгового могущества. Он не сознавал, что сейчас спешит в город лишь для того, чтобы спасать – против своей воли – осужденного на смерть коммуниста. Он не сознавал, что потом придется ехать в Гамбург, чтобы пресмыкаться перед акционерами Германского папиросного концерна и распускать мелкие сплетни о гнусных похождениях и взяточничестве Лихтенфельда, который берет комиссионные с конкурентов «Никотианы».
IV
Мария медленно умирала.
Зимой ее держали в Софии, а летом – в Чамкории, под наблюдением медицинской сестры, которая ходила за больной уже девять лет. Борис хотел поместить жену в отдельную квартиру, но Ирина воспротивилась этому. Она считала, что подло выгонять Марию из ее собственного дома.
Однажды летним вечером в Чамкории сиделка поняла, что больная при смерти. Уже несколько дней страшно исхудавшая Мария лежала без движения и упорно отказывалась от пищи. По ее лицу блуждала бессмысленная улыбка, пустые, невидящие глаза тупо смотрели в потолок, изо рта текла слюна.
К этому времени сиделка успела прочесть множество книг по медицине и давно ждала конца. Однообразная и тоскливая жизнь в обществе больной стала ее тяготить, несмотря на солидное жалованье, которое она целиком откладывала. Сиделка уже скопила себе небольшое состояние. Но молодость свою упустила.
Она вызвала по телефону врача, который лечил Марию. Врач в тот же день приехал из Софии на своем автомобиле, несмотря на жару и далекое расстояние, – он всегда был готов жертвовать собой ради богатых пациентов.