Та-Ро
Шрифт:
– Яшка. Дворовый человек Саввы Игнатьича. Бывший. Его усердием обезручел.
– Что ты можешь сказать моему суду?
– Помню эту немую. Справной девчонкой она была. Многие заглядывались. Все, что говорил от ее имени этот богатырь - правда.
По площади прошелестел вздох. Тихие восклицания, короткий шепоток и ругательства сложились в переливчатый возмущенный гул.
– Ш-ш-ш...
– Кем ты был, что все знаешь?
Возвысив голос спросила Зима.
– Это теперь я никчемный пропойца, госпожа. Нет мне ни спасения ни оправдания. А прежде был писцом при десятнике. Дошел с ним до воеводы.
– Про какое?
– Посольства некие потрошили с ведома и по наущению воеводы. Выпускали из крепости, да и нагоняли в Лесу. Через день-другой. Подалее отсюда. Якобы люди разбойные.
Савва Игнатьич возразил с ненавистью.
– Лжет же, пьянь подзаборная. От первого до последнего слова.
Княгиня велела ему молчать. Понурившись человечек продолжал.
– Доля моя мне малой показалась. Людишки воеводы по его слову пересчитали мне ребра, покалечили руки, чтоб не мог более служить писцом. Убивать скотину наглую, Яшку, бывшего Якова Ильича благодетель однако ж не стал. Не знаю почему. Так и не понял. Небось купцов восточных не жалели.
– Иноверцы они.
Сплюнул воевода, ощерившись.
– А ты, скотина! Родная душа. Рос по соседству! Змея подколодная. Пожалел я тебя. Зря. Ох, зря.
Дело становилось все более и более отвратительным. Княгиня грызла нижнюю губу. Поспрашивала Яшку еще. Притащенные из узилища дьяки хором подтвердили, что бывший писец им знаком и служил воеводе долгие годы. Ли морщилась. Вскрывались все новые и новые подбробности. К удивлению подруги княгиня предпочла не ворошить осиное гнездо. Вернулась к прежним обвинениям. Встала. Возжелав тишины оглядела толпу. Ее послушались. Замолкли. Проговорила весомо.
– Лжесвидетеля Феофана, приговариваю к пятидесяти ударом плетью. Имущество его, за ложь на моем суду, отходит в городскую казну.
Тонко запищал постельничий воеводы, пригнулся, пытаясь скрыться в толпе. Куда там? Дружинники сцапали трепыхающегося клеветника, поволокли обратно. Княгиня обратилась к воеводе.
– Повинись, Савва Игнатьич. Перед людьми, передо мной, перед обиженными тобою.
Бородач насупившись смолчал.
– Воля твоя. Признаю тебя повинным в этих преступлениях. Согласно правде князя Владимира, по коей судим сегодня, назначаю тебе - волю народную. Имущество твое на три части разделено будет. Одна в казну, две поровну - Клавдии и Алене. Ты, воевода, получишь пятьдесят плетей, затем будешь прикован к столбу на этой площади. На три дня. Думаю, сыщутся еще бабы, обиженные тобой. Ты в их власти, воевода. Яшку, бывшего человека Саввы Игнатьича задержу. Допросить особо. За сим - все!
Народ гудел. Строгое молчание сохраняли только вышколенные дружинники. Не смирившегося, смурного воеводу потащили прочь. Принцесса призадумалась. Решилась задать вопрос.
– Судишь только за две виры?
– Да. Дела разбойничьи сейчас ворошить не рискну. Опасно.
– ?
– Дойдет и до этого. Думаешь, что нету у меня охоты лишний раз позорить княжеских людей? Правильная мыслишка. Ведь от имени Димитрия тут сидел сей скот! Злодействовал. Грамоту с печатью княжеской имел! Сволочь. Башку ему непременно снесут. Прослежу за этим. Но не все наглые головы стоит рубить. Рыба не с хвоста гниет.
–
– Сам он сие удумал? Или кто подсказал? Из Моски самой. Покровитель высокий? А? С чего бы так наглел простой воевода? Надежду имел крепкую на заступника. С ним, али с ними, прибылью кровавой делился. Немалой видно.
– А людишки этого воеводы? Ведь разбойники. О них не думаешь?
Возмутилась принцесса. Княгиня покачала красивой головой. Ответила нехотя.
– Думаю. И вот какую мысль. Иных мерзавцев нужно на опасные рубежи отправить. Делом занять. Дать шанс оправдаться. Многие пошаливали с воеводой не из корысти. Из страха, например али по дурости. А есть и пауки бессердечные. Денег у них может оказаться немало. Руки у таких к ножам и крови приучены. Вляпаемся сейчас, костей не соберем. Не бойся, всех окоротаю. Мое слово. Так не оставлю.
Принцесса подруге поверила. Сказала о другом.
– А если уцелеет воевода? Смертного врага наживешь.
– Говорю же, прослежу. Не убережется. Для того и велела сечь. Толпе запах крови нужен, чтобы разъяриться. Шум пройдет по городу. Сыщутся и бабы обиженные. Думаю этой ночи не переживет. В клочки порвут. Так и надо сволочи. В древности россы насильнику кишки вытягивали из живота и бросали любодея еще живого, с распоротым брюхом, голодным псам. Ишь, что творилось под его рукой? Пошаливали в Лесу? Купцы избегали этой дороги? Денег лишалась казна? А слава? Что шла о нас? О людях моих? Тьфу!
Ли поежилась. Зима перечисляя провинности отбивала ладонью злые хлопки по бедру. Гнев. Быть ноге синей. Себя сейчас правительница не жалела.
– Вот так. Вот так!
Лютая донельзя недовольная вскинулась со своего законного места - в ногах у княгини. Взволнованно закрутилась, подлезла под руку. Была тут же отпихнута.
– Кыш! Кыш тебе говорят.
Морда у собаки стала несчастной. Ли потянулась, неведомо почему, что за глупая идея? Погладила седую псицу. Сочувственно, нежно. Впервые прикасаясь к грозному сторожу. Уговаривая ее точно человека.
– Не грусти, ты не виновата. Ты замечательная. Лучшая собака, какую видела в жизни. Правда. Правда.
Опешив от дерзости невозможной Лютая дернулась было, рыкнула, прихватила страшными клыками чужую ладонь. Но не до крови. Легкие отпечатки оставив. Тут же выпустила. Фыркнула извиняясь. Сменила позу, подсовывая под тонкие пальцы морду и горло. Чтоб удобнее было чесать ее - мохнатую, жесткую под своей шкурой точно из дерева выточенную.
– Р-р-р.
Ворчливые нотки звучали теперь совсем дружелюбно. Ли старательно ласкала псицу, уделяя особое внимание ушам и затылку.
– Потрясающая какая собака. Самая лучшая на свете.
Та вдруг отстранилась, взглянула принцессе в лицо. Ли продолжала ворковать.
– До чего же сильная.
– Р-р-р?
– До чего же потрясающая. Храбрая какая собака.
Шептала принцесса поглаживая мощную грудь.
– Пушистая. Лапы, как у льва.
Псица смущенно и неумело ткнулась мордой в ладонь. Лизнула пальцы. Опять замерла. Все были заняты другим, никто внимания не обращал.
– Р-р-р.
– Тише.
Не оглядываясь, через плечо велела Зима. Решив, по привычке, что свирепая охранница кем-то недовольна. Ли последний раз погладила собаку.