Шрифт:
— Вам не кажется, граф, что слово «падший» применительно к князю мира отдаёт просто небывалым лицемерием? Люди наперебой соревнуются, чтобы получить у него какую-нибудь работёнку, и отчего-то называют его при этом «падший»…
Т. улыбнулся.
— Так учит церковь, — сказал он.
— Да-да, церковь, — повторила кукла. — Считается, церковь противостоит князю мира. Ну не чушь ли? Вот подумайте сами, если бы у обычного околоточного надзирателя в самом что ни на есть жидоедском околотке какой-нибудь бедный еврей открыл корчму, где на вывеске было бы написано «противостою
— Думаю, нет.
— И я тоже так думаю. А если бы такое заведение исправно работало из года в год и приносило хорошую прибыль, это, видимо, означало бы, что тут с околоточным очень даже совместный проект.
— Извините, — сказал Т., — но ведь есть разница между околоточным и князем мира сего.
— Я тоже так думаю, — согласилась кукла. — Князь мира не в пример могущественнее и умнее. И если он позволяет в своём околотке заведения, которые официально и торжественно противостоят околоточному, то это, надо думать, не без особого резону…
— Что вы хотите этим сказать?
— Пока ничего, граф, — хмыкнула кукла. — Так, делюсь наблюдениями. — Просто мне не нравится выражение «падший ангел». Если хотите, считайте меня пикирующим ангелом.
— Что значит — «пикирующий»? Вы с кем-то пикируетесь? Говорите язвительности?
— Нет. Пикирующие ангелы — это такие, которые ещё надеются выйти из падения. Не совсем падшие, но вплотную приблизившиеся к порогу, хе-хе…
— Церковь ничего о вас не говорит.
— Мы тоже ничего о ней не говорим, — ответила кукла, — наша позиция по этому вопросу пока неясна. Но по мере вашего приближения к Оптиной Пустыни всё решится. Если всё пройдёт как задумано, вас ожидает трогательное возвращение в церковное лоно. Однако не будем предвосхищать события…
— Вы громоздите одну загадку на другую, — сказал Т. — Ответьте мне ясно и без увёрток — кто вы такой на самом деле?
Нарисованные глаза куклы моргнули и холодно уставились на Т.
— А кто такой вы? Что вы знаете про самого себя?
Т. пожал плечами.
— Теперь мало. Меня контузило пулей. Но хоть я и потерял память — временно, надеюсь, — я всё же остаюсь самим собой.
— Вспомните что-нибудь конкретное о себе самом. Что угодно.
— Например… Например… — Т. нахмурился, а потом нервно засмеялся. — Я думаю, так любого можно поставить в тупик. Велите человеку вспомнить о себе что угодно, и он растеряется.
— Но вы не помните вообще ничего, не так ли?
— Почему, кое-что приходит на ум. Вот Ясная Поляна, например. Беседки, борозда от плуга… Фру-Фру… Так лошадь зовут…
Т. показалось, что кукла растянула рот в деревянной улыбке — хотя устройство её рта этого не позволяло.
— Ну это уже я за вас начинаю придумывать. Трудно удержаться.
— Послушайте, Ариэль, — сказал Т., — вы, как я понимаю, можете показаться в любом виде, в каком пожелаете. Почему вы решили стать куклой?
— Это намёк.
— На что?
— Вы постоянно спрашиваете, кто такой я. Но ни разу не спросили, кто такой вы. Приходится стать для вас зеркалом.
— Вы хотите сказать… — Т. почувствовал неприятный холодок под
Кукла противно захихикала.
— Почти попали. Но ниточки, как вы видите, обрезаны, и марионетка действует как бы сама. Задумайтесь, чем она занята? Дерётся, стреляет, ведёт беседы со встречными, убегает от какого-то Кнопфа. Но ничего толком не знает ни про себя, ни про этого Кнопфа. Каждую секунду она ведёт себя так, словно движется к хорошо известной цели, но стоит ей задуматься об этой цели, и она с ужасом понимает — цель неясна…
— Почему бы вам не перестать морочить мне голову? — спросил Т., сжимая кулаки. — Покажитесь в своём настоящем виде. Можете вы?
— Могу, — сказала кукла после недолгого размышления. — Но вы будете разочарованы.
— Прошу вас, сделайте это.
— Сегодня уже нет времени.
— Тогда в следующий раз. Обещайте.
— Ну что ж, — вздохнула кукла и поглядела куда-то в сторону. — Пожалуй, и покажусь. А сейчас вам следует отдохнуть, граф. Завтрашний день вы почти полностью проведёте в седле. Набирайтесь сил и не мучьте себя раздумьями — скоро вы всё узнаете и так. Спокойной ночи.
Т. не успел ничего сказать в ответ — руки куклы, только что занятые мелкой жестикуляцией, вдруг бессильно повисли; прямоугольник рта отвалился вниз.
Теперь перед Т. чернел просто мёртвый кусок дерева с нарисованными пятнами глаз. Т. смотрел на него до тех пор, пока из темноты не появился цыганский барон. В его руках были два свёрнутых одеяла.
— Устраивайтесь на ночлег, — сказал он. — Утром вы получите вещи, которые велел передать вам оракул.
— Какие вещи?
— Форму жандармского полковника, — ответил барон. — Его оружие, кошелёк с деньгами и коня. И какой это конь… Мне придётся сделать над собой усилие, чтобы не перерезать вам горло ночью.
— А откуда у вас форма жандарма? И его лошадь?
— Та Лойко заборол. Не волнуйтесь, граф, всё произошло по-честному. Жмура мы по реке пустили, а барахло я хотел приберечь, но уж больно оно горячее, как бы весь табор не запалило. Да и не нужны свободным людям сапоги со шпорами. А вам могут пригодиться. Езжайте, а дальше что-нибудь подвернётся. Может статься, и найдёте свою Пустынь…
VI
Конь, белый иноходец, действительно оказался превосходным — только чересчур горячим. Сначала он попытался сбросить Т. на землю, но, почуяв опытную руку, подчинился человеческой воле.
«Интересно, — думал Т., несясь по пустому утреннему тракту мимо серых изб и придорожных лавок, — как лошадь чувствует разницу между умелым наездником и новичком? На что это для неё похоже? На ношу, которая бывает удобной или нет? Впрочем, поклажа тем удобнее, чем она легче… А если вес одинаков? Наверное, лошадь воспринимает разницу просто как смену собственных настроений. В одном случае она испытывает нервозность, в другом чувствует себя уверенно и спокойно. И, конечно, не догадывается, почему — это просто случается, и всё…»