Т-а и-та

Чарская Лидия Алексеевна

— Ага, так вот что! — приходит в себя сразу Ника и, быстро вскочив со своего места, несется через залу в тот угол, где темнеют мундиры военных и учащейся молодежи.

— Вовка, — ловит она за рукав по пути маленького толстенького румяного кадета. — Вовка, иди с моими одноклассницами танцевать. Я тебя представлю.

— Ника! Ника! — говорит мальчик, восторженно глядя на сестру, — как здорово ты плясала нынче. И кто тебя этому научил?

— Никто не научил. Это случайно, Вовка. А что, хорошо разве?

— Помилуй Бог, хорошо. Здорово

хорошо, Никушка! Это знаешь, по-нашему, по-суворовски, по-солдатски выходит.

— То есть, как же это? По-солдатски? Значит без малейшей грации? — смеется девушка.

— Ну, вот и врешь!

Вовка Баян, пятнадцатилетний упитанный мальчуган-кадетик, начинает раздражаться.

— Уж эти девчонки! Никогда не могут понять самую соль дела…

Сам Вова, по натуре, настоящий солдат, и все солдатское ему по душе, по сердцу. И если он хочет одобрить, похвалить что-нибудь, то лучшей похвалы, как сравнить угодившего ему чем-либо человека с солдатом, Вова не может находить. Идеал этого румяного, всем и всеми всегда довольного жизнерадостного кадетика — Суворов. Великий русский полководец всегда был чем-то высшим; неземным и прекрасным в мечтах Вовы. Гений Суворова более всех других героев отечественной истории увлекал мальчика. И Вова старался во всем подражать своему идеалу. И употреблял суворовские словечки и выражения, ел грубую пищу, не выносил зеркал, на каждой фразе прибавлял, кстати и некстати, знаменитое суворовское «Помилуй Бог» — и мечтал о будущей славе, если не о такой яркой и гениальной, какую стяжал себе великий русский полководец, то хотя бы о маленькой и ничтожной славе, которую он надеялся себе снискать на войне.

— Послушай, Никушка, ты меня не веди к старшим воспитанницам — они важничают, помилуй Бог, небось, а я ведь солдат, ем щи да кашу и режу правду-матку, как Александр Васильевич, — шепотом робко говорил Вова, нехотя проходя с сестрой в противоположный угол залы где поджидала его уже группа выпускных институток. — Я лучше к маленьким пойду. Я боюсь, помилуй Бог… — совсем уже струсил кадетик по мере приближения к ним.

— Боюсь?! А еще солдат! Стыдись! — хохотала Ника.

— Ты поменьше ростом хоть выбери. Я сам невелик, — хватался за последнюю соломинку, как утопающий, Вова.

— Молчи уж, хорошо? Вон Золотая рыбка, к ней и поведу… Лидочка, представляю тебе сего мужественного воина, Это мой брат — Суворов номер два. Заранее извиняюсь, если он с грацией гиппопотама будет наступать тебе на пальцы во время вальса, — заразительно смеясь, говорит Ника Лиде Тольской, слегка подталкивая к ней вспыхнувшего до ушей Вову.

Тот неуклюже поклонился и обхватил талию девушки.

— Вы какой вальс танцуете? — мрачно обратился маленький Суворов к своей даме.

— Только Венский, конечно.

— Как же быть-то? А я только в три па, помилуй Бог.

— Ну, давайте, помилуй Бог, в три па… — засмеялась Тольская.

— А вы славная. Сразу с вами легко. Не кисейная барышня, нисколько. Ну, помилуй Бог, валяйте.

—

Что? Ха-ха-ха!

И они весело, бешеным темпом закружились под музыку. Сделав несколько туров, Вова окончательно расхрабрился.

— Помилуй Бог, здорово хорошо!.. Теперь другим подругам представьте. Не страшно. Ника права: солдат должен быть храбр, — доставляя на место Золотую рыбку, — произнес он, отдуваясь.

— Вот, Капочка Малиновская свободна. Я вас представлю ей.

И Лида Тольская, не дожидаясь ответа, повела Вову к сумрачно приютившейся в углу Камилавке.

— Позвольте просить, — расшаркался перед ней Вова.

— Да что вы? За кого вы меня считаете? Что, я беса тешить стану, грех и ересь разводить? Танцуйте с другими. Меня в покое оставьте, — со злыми глазами, накинулась на него Малиновская.

Вова смутился. Золотая рыбка сконфузилась.

— Что это она? Разве я провинился, помилуй Бог, перед ней… — смущенно пробормотал мальчик. — Зачем она сердится? — зашептал он Лиде, отступая уже совсем не по-суворовски от Малиновской.

— Нет, нет, успокойтесь, Капочка всегда такая. Простить себе не могу, что забыла ее «принципы» и подвела вас к ней… — лепетала сконфуженная не менее «второго Суворова» Золотая рыбка. — Оставьте ее и протанцуем еще тур со мной.

— Вот это я понимаю. Это по-нашему, по-суворовски.

И Вова закружился снова по зале со своей прежней дамой. Теперь они болтали без умолку, и мальчик узнал через две минуты, что у его юной дамы есть аквариум в дортуаре, где живут два живые тритона и три золотые рыбки. Узнал тоже, что институтская «maman» — прелесть и само «очарование», а Ханжа порядочное «ничтожество» и что далеко не все синявки — «фурии и палачихи». Вот Зоя Львовна, например: ангел и сама доброта. «Четырехместная карета» — ничего себе, и многие другие…

Вова, в свою очередь, в долгу не остался и рассказал все корпусные новости, поверил кое-какие мечты о будущем, больше о войне и походах, и в заключение отвесил такой комплимент Золотой рыбке, от которого девушка расхохоталась от души.

— А вы, помилуй Бог, совсем свой брат солдат, и с вами мы точно пять лет знакомы.

В это время Ника стояла подле своего старшего брата Сергея.

— Пожалуйста, Сережа, протанцуй с «невестой Надсона», — просила она самым убедительным образом молодого студента.

— С кем, Никушка, с кем? — засмеялся тот.

— С Наташей Браун. Она поклонница Надсона, и мы ее все так называем.

— Но, голубушка моя, не та ли это мечтательная девица, которая читала с эстрады?.. Она так тонка и эфирна, так поэтична и легка, что я боюсь, увлечет меня, того и гляди, на самое небо. А оттуда, Никушка, сама знаешь, нет возврата, — смеясь, отговаривался Сергей.

— Ну, тогда с Машей Лихачевой.

— Ой, уволь, родная. Твоя Маша так всегда «шипром» продушена, что у меня при встрече с ней долго потом голова болит, — смеялся, зная все слабости и грешки институток, Сережа Баян.