Сыскари
Шрифт:
Сверху размеренно и лениво зашаркали шаги. С лестницы прямо на Крячко спускался стройный смугловатый парень в помятом костюме. Руки его были сцеплены на затылке. В глазах была ненависть.
Глава 4
Молодые и тренированные болеют редко, размышлял Гуров, но на дворе зима, грипп, все может быть. Для Валеры Голубцова было бы, конечно, лучше, если бы он и вправду заболел. В противном случае его поведение выглядело бы предельно подозрительным. Из устной характеристики, которую дал Голубцову Вагин, следовало, что этот
– Он всегда держится немного обособленно, понимаете? – объяснил Гурову Вагин. – Ни с кем из ребят дружбы не завел. Смену отбарабанил – и домой. Что у него на самом деле за душой, никто не знает… Вот сказал вам об этом, а у самого на душе кошки скребут. Вроде как пальцем на человека указал – держи вора! А Голубцов, может, ни сном ни духом…
– Да ведь никто и не говорит, – ответил на это Гуров, усмехаясь. – Я ведь, господин Вагин, человек конкретный. Мне доказательства подавай, улики! А то, что человек с кем-то там дружбы водить не хочет, – за это в тюрьму не сажают. Вы не беспокойтесь, мы все проверим самым тщательным образом.
Проверять Гуров поехал домой к Голубцову – в Нагатино, где тот проживал на улице Высокой вдвоем с матерью. Его появления там явно не ждали. Мать Голубцова – худощавая женщина лет пятидесяти, с поблекшим сероватым лицом, на котором отсутствующее выражение странным образом мешалось с озабоченностью, не хотела открывать Гурову дверь. Даже внимательнейшим образом изучив через дверную цепочку его служебное удостоверение, Валентина Ивановна – так звали Голубцову – долго колебалась, прежде чем позволила оперуполномоченному переступить порог.
– А зачем? У Валеры нет никаких дел с милицией, – настойчиво повторяла она. – И вообще он сейчас болен. Может быть, вы его с кем-то спутали, а теперь пугаете меня. Мало ли в Москве Голубцовых! Теперь у меня наверняка давление подымется…
– Вы извините за беспокойство, Валентина Ивановна, – в десятый раз повторил Гуров. – Но спутать вашего сына мы ни с кем не могли. Ведь он работает охранником в агентстве «Триггер»? Ну вот видите! Мне просто нужно задать ему несколько вопросов по работе. Это связано с преступлением, оттого такая срочность.
– А при чем тут Валера? – подозрительно спросила Голубцова. – Там у них больше некому ответить на ваши вопросы, что ли?
– А мы всех опрашиваем. Ваш сын, естественно, не исключение. Кстати, он что-нибудь рассказывал вам о своей работе?
– Как же, рассказывал! Да из него лишнего слова не вытянешь! – с некоторой обидой сказала Голубцова. – Спросишь, что на работе, а он – да все нормально, мать, – вот и весь рассказ!.. А что? Что-нибудь случилось?
– Да так, неприятности, – уклончиво ответил Гуров. – На объекте, что ваш сын охранял, одна вещица пропала. Его, правда, на работе в тот день не было, но, может, он что-нибудь знает…
– Да что же он знать может, если, сами говорите, его не было! – с вызовом парировала мать. – Больного только зря будете беспокоить!
– Да
И вдруг Голубцова растерялась. Гуров увидел, как у нее задрожали руки, а лицо вдруг сделалось жалким и пошло розовыми пятнами.
– Так это… – пролепетала она. – Я даже не знаю… Понимаете, Валеры нет дома.
– Как это нет? – нахмурился Гуров. – Вы звонили, что он тяжело болен – высокая температура… С какой стати он вдруг на прогулку отправился?
– Ну вот еще, на прогулку! – Голубцова пыталась хорохориться, но у нее это плохо получалось. – Он в поликлинику пошел.
– Почему же не вызвали врача на дом? – строго спросил Гуров. – Впрочем, вам виднее. В таком случае я подожду, пока ваш сын вернется.
Голубцова растерянно завертела головой.
– Может быть, вы лучше завтра зайдете? – без особой надежды спросила она.
– Валентина Ивановна! Вы чего-то не договариваете! – повысил голос Гуров. – Вы же умная женщина, должны понимать, что ваши слова мы можем без труда проверить. Поэтому объясните-ка лучше толком, что тут у вас происходит. Очень не хотелось бы напоминать, что грозит тому, кто пытается ввести в заблуждение правоохранительные органы. Давайте поэтому просто руководствоваться здравым смыслом. Итак, где ваш сын?
И тут произошло то, чего Гуров боялся больше всего, – Голубцова внезапно закрыла лицо руками, зарыдала и быстро ушла на кухню. Он, не раздеваясь, прошел следом на кухню. Голубцова сидела у стола, уткнув лицо в рукава домашнего халата. Ее худые острые плечи содрогались от рыданий. Гурову стало неловко, и он постарался замаскировать это напускной строгостью. Найдя чистый стакан, он налил в него воды и поставил на стол перед плачущей женщиной.
– Выпейте воды, вам сразу станет лучше, – сказал Гуров. – И возьмите себя в руки, Валентина Ивановна! Слезами горю не поможешь, как известно. Если ваш сын что-то натворил, нужно думать, как ему помочь. Если совесть его чиста, для чего эти слезы?
Однако успокоить расстроенную женщину оказалось совсем непросто. Прошло еще не менее десяти минут, прежде чем Валентина Ивановна смогла продолжать разговор. Все еще всхлипывая и пряча опухшие, покрасневшие глаза, она жалобно пролепетала:
– Почему вы пришли? Что натворил мой Валера? Он никогда ни во что не ввязывался. Почему милиция им интересуется?
Гуров, раздосадованный тем, что беседа снова уходит в другое русло, тем не менее заставил себя терпеливо повторить нехитрую историю о неведомых неприятностях на работе и о необходимости опросить всех охранников. Но Голубцову это объяснение не слишком удовлетворило.
– Вы чего-то не договариваете, – повторила она слова Гурова. – Если ничего особенного не случилось, зачем вы беспокоите больного…
Тут Валентина Ивановна осеклась и с испугом посмотрела на Гурова – простым повторением слова «болезнь» ей удалось убедить себя в том, что сын и в самом деле болен, но время от времени она вспоминала об истинном положении дел и тогда ужасно боялась, что ей не поверят. Гуров, разумеется, не поверил.