Сыщик
Шрифт:
Капля яда дрожит на конце иглы
Наступил вечер.
Белые цветы табака распрямились, расправили лепестки и, слабо светясь в полумраке, распространяли сладкий запах до девятого этажа. Жители дома, придя с работы, распахнули окна и балконные двери, чтобы впустить
Потом окна начали мерцать голубоватым светом: заработали телевизоры. Затем окна погасли. Взошла большая Луна, и в ее светлый круг впечатался темный силуэт мамы Муркиной. Она сидела на балконе, чутко поводила ушами, ловя малейший звук. Она ждала Захара.
Дом безмятежно спал, не подозревая, что стоит над пропастью.
Лишь одно окно светилось в этот поздний час — окно Ивана Ивановича. За ним наблюдал, притаившись в тени дерева, Крыс. Сжимая в корявой лапе смертоносную иглу, он строил планы покушения.
По занавеске проплыла тень Слона.
«Подхожу к двери — соображал Крыс, — обмакиваю иглу в яд. Слон спрашивает: кто там? Я говорю: вам телеграмма. Он открывает, я его закалываю и… «Славный Крыс, храбрый Крыс! Халат твой!».
По занавеске пробежала чья-то тень.
«Эге! — струсил храбрый Крыс. — Слон-то не один…».
Свет в квартире погас, и через некоторое время из подъезда показался Иван Иванович. Его большие бока и крутой лоб отливали таинственным лунным блеском. Крыс, притаившийся за стволом дерева, разглядел, что Иван Иванович несет мешок. Слон шел прямо на Крыса. Крыс не привык встречать противника лицом к лицу. Кроме того, ночью Слон казался таким громадным и сильным, что поджилки у Крыса задрожали, он в панике кинулся на свалку и спрятался в каком-то ящике.
Раздались голоса. Слон с кем-то разговаривал! Крыс мог дать голову на отсечение, что Иван Иванович шел через двор один.
Через некоторое время послышалось кряхтенье, непонятное шуршанье, треск, и всё стихло.
Крыс ждал, что вот-вот раздастся шум удаляющихся шагов. Тогда он обмакнет иголку в яд, выскочит из укрытия и нападет сзади!
Однако не раздавалось ни звука.
Крыс тихо-тихо выглянул из своего убежища.
Никого.
Под деревом, освещенный луной, стоял мешок. «Слон вынес в мешке мусор, — решил Крыс. — А как Слон ушел, я не заметил».
Он решил покинуть укрытие, встал… и стремительно присел.
Дверь подъезда негромко хлопнула. Крыс поглядел в ту сторону, откуда донесся звук. Блеснули два желтых огонька.
Козел Тимофей крался за мешком мыла. Он двигался из тени в тень короткими перебежками. Добрался до мешка, взвалил его на спину и пошел домой. Мешок был тяжелый. Но это была приятная тяжесть.
«Интересно, —
— Где Захар? — раздался голос за спиной Тмофея.
— Не зна… Ой! — Тимофей обернулся. Сзади никого не было.
«Показалось, — решил Козел. — Конечно, показалось»..
— Где Захар? — опять спросил сзади голос. Тимофей обернулся. Никого. Козел задрожал всем телом и спросил:
— Кто это?
— Правосудие, — ответил голос. И опять он прозвучал откуда-то из-за спины.
Шерсть на Тимофее встала дыбом и между волосинками побежали электрические искры.
— Ты где? — прошептал Козел. — Ты где, Правосудие?
— Я везде, — отвечал леденящий голос. — Отвечай, где Захар?
— Не знаю! — пискнул Тимофей и выронил мешок, который, упав, почему-то глухо вскрикнул.
Козел бросился бежать, но какая-то неведомая сила схватила его за рога и подняла в воздух. Тимофей не сразу понял, что висит где-то между небом и землей, и поэтому продолжал перебирать ногами. Потом до него дошло, что от могущественного Правосудия не убежишь, и Тимофей перестал брыкаться.
— Сознавайся, ты украл котенка? — допрашивал голос теперь уже снизу.
— Я не кра… нет, нет, я не знаю, где он!
— А письмо зачем написал?
— Эти не я! Это Колька писал!
— Кто его научил?
…Воробей Николай проснулся от приглушенных вскриков и бормотания, доносившихся со двора. Он вскочил, встряхнулся и выглянул во двор. «Это не я! Это Колька писал!» — ныл Козел. В один миг рассвирепевший Николай, словно коршун, спикировал на нос Тимофею и принялся долбать его клювом, приговаривая:
— На меня всё хочешь свалить! Не выйдет! Понял? Понял? Понял?
— Понял!
Снизу раздался голос:
— Похоже, он не врет. Он на самом деле не знает, где Захар. Отпустите его, Иван Иванович.
Козел шмякнулся на землю, вскочил и отбежал в сторону, дико блестя глазами. Из мешка вылез Шарик.
С дерева, кряхтя и ломая ветки, спускался Иван Иванович. Тимофей понял, что это Слон, спустив с дерева хобот, держал его за рога.
Слон укоризненно покачал головой:
— Как же ты мог так поступить, Тимоша? Ты же, в сущности, добрый, отзывчивый Козел… А какие страдания принес бедной маме Муркиной!
Тимофей горестно вздохнул:
— Жадность обуяла, проклятая… Нездоровая страсть…
Из глаза его выкатилась слеза и, сверкнув, как драгоценный камень, разбилась о волейбольную площадку Слеза и в самом деле была драгоценной. Это была слеза раскаяния.
— Эх! — Тимофей скрипнул зубами. — Хоть бы сквозь землю от стыда провалиться!!!